Вашингтон Ирвинг – КникерЪ-Бокерская История Нью-Йорка. Том 1 (страница 5)
В этом трудном деле, которому я посвятил всю свою долгую, размеренную и уединённую жизнь, я консультировался с невероятным количеством учёных и авторов, и всё безрезультатно. Каким бы странным это ни казалось, но, несмотря на то, что об этой стране написано множество превосходных работ, до нас не дошло ни одной, которая давала бы сколько-нибудь полный и удовлетворительный отчёт о ранней истории Нью-Йорка или о трёх его первых истинно голландских губернаторах.
Однако я почерпнул много ценного и любопытного из тщательно составленной рукописи, написанной на исключительно чистом и классическом нижненемецком языке, и найденной в архивах семьи Стайвесант, если закрыть глаза на несколько незначительныхз орфографических ошибок, туда закравшихся. Множество легенд, писем и других документов я также собрал по крупицам в ходе своих изысканий в семейных сундуках и на чердаках наших уважаемых голландских граждан; и я собрал множество достоверных преданий от нескольких моих знакомых почтенных старушек, которые просили, чтобы их имена не упоминались. Я также не могу не признать, насколько большую помощь оказало мне это замечательное и достойное похвалы учреждение – Историческое Общество Нью-Йорка (ИОНИ), которому я здесь публично выражаю свою искреннюю признательностьи благодарность.
При проведении этой бесценной работы я не придерживался какой-либо индивидуальной модели, а, напротив, просто удовлетворился объединением и концентрацией достижений наиболее признанных историков древности. Подобно Ксенофонту, я придерживался предельной беспристрастности и строжайшей приверженности истине на протяжении всей своей истории. Я обогатил её, исключительно в духе Саллюстия, различными персонажами и муляжами древних мудрецов, нарисованными во весь рост и точно по контуру раскрашенными. Я приправил его глубокими политическими размышлениями, как Фукидид, подсластив глобальную картину изяществом чувств, я сбрызнул блюдо лимонным соком самой настоящей сатиры, как Тацит, и придал всему этому достоинство, величие и великолепную манеру Ливия, которого я знал почти наизусть, как облуплденного. Я сознаю, что навлеку на себя порицание многочисленных весьма образованных и рассудительных критиков за то, что слишком часто прибегаю к смелой экскурсионной манере моего любимого Геродота. И, честно говоря, я не всегда мог устоять перед соблазном этих приятных эпизодов, которые, подобно цветочным клумбам и благоухающим беседкам, окружают пыльную пустынную дорогу историка и манят его свернуть в сторону и освежиться после долгого пути в оазисе фантазии. Но я надеюсь, что вскоре выяснится, что я всегда брался за работу и отправлялся в свое утомительное путешествие с обновленным настроением, так что и мои читатели, и я сам получали пользу от подобного отдыха. Действительно, хотя моим постоянным желанием и неизменным стремлением было соперничать с самим Полибием в соблюдении необходимого единства пространства мировой истории, тем не менее, разрозненность и бессвязность, с которой многие из приведенных здесь фактов попадали в руки, делали такую попытку чрезвычайно трудной. Эта трудность также усугублялась одной из главных задач, поставленных в моей работе, которая заключалась в том, чтобы проследить возникновение различных обычаев и институтов в этих лучших игородах мира и сравнить их, начиная с времён, когда они находились в зачаточном состоянии, с тем, с чем они дошли до нынешней эпохи великих знаний и абсолютного совершенствования.
Но главное достоинство, за которое я себя ценю и на которое возлагаю надежды в будущем, – это та предельная правдивость, с которой я составил этот бесценный небольшой труд, тщательно отсеивая плевелы гипотез и отбрасывая каверзы небылиц, которые слишком склонны прорастать в пахучем перегное провинции, заглушая благородные семена истины и побеги полезных знаний.
Стремился ли я этим увлечь поверхностную и легкомысленную толпу, которая, как стая ласточек, скользит по поверхности литературы; или же стремился порадовать своими произведениями избалованных гурманов литературного эпикура, где я мог бы воспользоваться мраком, омрачающим юные годы нашего города, и представить тысячу приятных вымыслов, мне трудно ответить на этот вопрос.
Но я скрупулёзно подходил к делу и отбросил многие содержательные истории и удивительные приключения, которыми можно было бы увлечь сонный слух нашего всегдашнего летнего бездельника, ревниво сохраняя ту верность, серьезность и достоинство, которые всегда должны отличать солидного историка.
«Писатель такого класса, – замечает один элегантный критик, – должен сохранять репутацию мудрого человека, пишущего в назидание потомкам; человека, который хорошо учился, чтобы получать информацию, который тщательно обдумывал свой предмет и обращается скорее к нашему суждению, чем к нашему воображению».
Поэтому наш прославленный город трижды счастлив тем, что в нем есть события, достойные того, чтобы обогатить тему мировой истории, и вдвойне счастлив тем, что у него есть такой историк, как я, который может осмелиться рассказать о них. Ибо, в конце концов, любезный читатель, города сами по себе и, по сути, империи сами по себе – ноль, ничто, пустое место без историка, который их заметит и запечатлит. Именно терпеливый рассказчик повествует об их процветании по мере того, как они поднимаются из грязи, – о великолепии их полуденного зодиака, – поддерживает их слабые памятники, когда они приходят в упадок, – и собирает воедино из разрозненных фрагментов, когда они разлагаются. Распадаются и гибнут, единую картину, – и, наконец, благочестиво складывает их прах в мавзолей своего героического подвига, и воздвигает триумфальный памятник, чтобы передать свою славу всем последующим эпохам.
Какова была судьба многих прекрасных городов древности, чьи безымянные руины загромождают равнины Европы и Азии и пробуждают фантазии и бесплодные поиски путешественника? Они погрузились в пыль и безмолвие – они исчезли из памяти только из-за отсутствия историков! Филантроп может оплакивать их запустение, поэт может бродить среди их полуразрушенных арок и обшарпанных колонн и предаваться мечтательным полетам своей фантазии вреди гор черепков и мусора, но увы! увы! современный историк, чье перо, как и мо, обречено ограничиваться скучной констатацией фактов, тщетно ищет среди их забытых останков какой-нибудь памятник, который мог бы рассказать поучительную историю их славы и гибели.
«Войны, пожары, потопы, – говорит Аристотель, – уничтожают народы, а вместе с ними и все их памятники, открытия и тщеславие. Факел науки не раз угасал и вспыхивал вновь – несколько человек, которым случайно удалось спастись, воссоединяют нить поколений».
То же печальное несчастье, которое случилось со столькими древними городами, повторится снова, и по той же печальной причине, с девятью десятыми из тех, что сейчас процветают на земном шаре. Для большинства из них время записи их истории прошло: их происхождение, их основание, а также ранние этапы их заселения навсегда похоронены в мусоре прошедших эпох; и то же самое произошло бы и с этим прекрасным уголком земли, если бы я не вырвал его из мрака в самый последний момент, в тот момент, когда описанные здесь события должны были вот – вот кануть в широко распростертую ненасытную пасть забвения, – если бы я, так сказать, не вытащил их оттуда за самые локоны, за самые пейся, как раз в тот момент, когда несокрушимые клыки чудовища готовы были сомкнуться на них навсегда! И вот я, как уже отмечалось, тщательно собрал, сопоставил и разложил их по полочкам, «по полочкам, по полочкам», и начал эту кропотливую работу собирания клочков истории, которая послужит фундаментом, на котором другие историки впоследствии смогут воздвигнуть благородную надстройку, постепенно расширяющуюся во времени, пока Нью-Йорк Кникербокера не станет таким же объемным, если не сказать более – всеобъемлющим, как Рим Гиббона или Англия Хьюма и Смоллетта!
А теперь позвольте мне на минутку отвлечься: пока я откладываю перо, перенеситесь на какую-нибудь небольшую возвышенность на расстоянии двухсот или трёхсот лет вперёд; и, бросив взгляд с высоты птичьего полета на череду лет, которой мы впеменно разделены, откройте для себя и своего маленького, тщедушного я то мгновение, когда прародитель, прототип и предшественник их всех, стоящий во главе этого сонма литературных деятелей, с моей книгой под мышкой и Нью-Йорком за спиной, устремляется вперёд, как доблестный командир, к славе и бессмертию. Таковы тщетно-возвышенные фантомы, которые время от времени будут возникать в мозгу автора, озаряя, словно небесным светом, его уединенную комнату, подбадривая его усталый дух и побуждая продолжать свои труды.
Я всегда свободно высказывался об этих рапсодиях, когда бы они ни появлялись; надеясь, не из – за необычного эгоизма, а просто для того, чтобы читатель мог хоть раз получить представление о том, что думает и чувствует автор, когда пишет, – это знание очень редкое и любопытное, и оно очень важно для меня и даже, осмелюсь признаться, желанно.
Книга Первая
Которая содержит множество оригинальных теорий и заводных Философских Размышлений, касающихся СОТВОРЕНИЯ МИРА и его ЗАСЕЛЕНИЯ, всвязи с Историей НЬЮ-ЙОРКА.