Вашингтон Ирвинг – КникерЪ-Бокерская История Нью-Йорка. Том 1 (страница 4)
Говорят также, что он пользовался большим расположением губернатора, который однажды пригласил его на обед, и его видели два или три раза, когда он пожимал ему руку, когда они встречались на улице; что, безусловно, имело большое значение при оценке его репутации, учитывая, насколько они расходились в политических взглядах. Действительно, некоторые из близких друзей губернатора, которым он мог позволить себе открыто высказывать своё мнение по таким коренным вопросам, заверили нас, что в частном порядке он питал немалое расположение к нашему автору – более того, однажды он даже зашёл так далеко, что заявил об этом открыто и по своему усмотрению, за своим столом, сразу после ужина, что «КникерЪ-Бокер был старым джентльменом с самыми благими намерениями и уж точно далеко не дураком».
Исходя из всего этого, можно было бы предположить, что, если бы наш автор придерживался других политических взглядов и писал для газет, вместо того чтобы растрачивать свой талант на истории, он мог бы занять какой-нибудь почетный и прибыльный пост: возможно, стать государственным нотариусом или даже судьей в суде на фоне десяти фунтов стерлингов зарплаты.
Помимо уже упомянутых почестей и любезностей, он был очень обласкан литераторами Олбани, особенно мистером Джоном Куком, который очень гостеприимно принимал его в своей передвижной библиотеке и читальном зале, где они обычно пили термальную воду и беседовали о древних. Мистер Кук пришёлся ему по душе – он увлекался литературой и был любознательным библиофилом и коллекционером книг. При расставании последний в знак дружбы подарил ему две старейших инкунабулы из своей коллекции; это были самое раннее издание Гейдельбергского катехизиса и знаменитый рассказ Адриана Вандер Донка о Новых Нидерландах; последним из них мистер
КникерЬ-Бокер очень попользовался в своем втором издании. Приятно проведя какое-то время в Олбани, наш автор отправился в Скагтикок, где, справедливости ради, его приняли с распростертыми объятиями и отнеслись к нему с удивительной добротой. Семья очень уважала его, так как он был первым историком, прославившим это имя, и здесь он считался почти таким же великим человеком, как его двоюродный брат, конгрессмен, с которым, между прочим, он к тому времени совершенно примирился и завязал крепкую дружбу.
Однако, несмотря на доброту своих родственников и их огромное внимание к его удобствам, старый джентльмен вскоре стал беспокойным и склонным к проявлениям недовольства. После того как его история была опубликована, ему больше нечем было занять свои мысли и к его великой печали, у него не было никаких планов, которые могли бы возбудить в нем новые надежды и предвкушения. Для такого занятого человека, как он, это была поистине прискорбная ситуация; и если бы он не был человеком с несгибаемой моралью и правильными привычками, существовала бы большая опасность того, что он увлечётся политикой или пьянством – и тем, и другим – пагубными пороками, к которым, как мы ежедневно видим, люди приходят из-за простой хандры и праздности. Это правда, что он иногда занимался подготовкой второго издания своей «Истории», в котором старался исправить и дополнить многие места, которыми был недоволен, и исправить некоторые ошибки, которые в нее вкрались, поскольку он особенно стремился к тому, чтобы его работа была отмечена за её подлинность и неподкупную честность, что, действительно, было очень важно, ибо здесь воспевалась сама жизнь и проявлялась истинная душа мировой истории. Но блеск композиции угасал – ему пришлось оставить нетронутыми многие места, которые он с удовольствием изменил бы; и даже там, где он вносил изменения, он, казалось, всегда сомневался, к лучшему они или к худшему.
Прожив некоторое время в Скагтикоке, он почувствовал сильное желание вернуться в Нью-Йорк, к которому всегда относился с самой теплой привязанностью; не только потому, что это был его родной город, но и потому, что он действительно считал его самым лучшим городом в мире. По возвращении он в полной мере воспользовался преимуществами честно заработанной литературной репутации. Его постоянно просили писать рекламные объявления, петиции, рекламные листки и воззвания разного рода; и, хотя он никогда не совался в публичные газеты, тем не менее, ему принадлежит заслуга написания бесчисленных эссе и остроумных заметок, которые появлялись на все темы и по всем аспектам вопроса, и во всем особенно ярко проявлялся его «отличный от всего стиль».
Кроме того, у него образовался значительный долг в почтовом отделении из – за многочисленных писем, которые он получал от авторов и типографий с просьбами о подписке, и каждое благотворительное общество обращалось к нему с просьбой о ежегодных пожертвованиях, которые он делал с большой охотой, почитая эти просьбы большим комплиментом, на которые он, якобы, не имел права отвечать отказом.
Однажды его пригласили на большой корпоративный обед, и даже пару раз вызывали в качестве присяжного заседателя на квартальные заседания суда. В самом деле, он стал настолько знаменит, что уже не мог, как прежде, рыскать по всем углам города, сообразуясь со своим настроением, незаметно и без помех; но несколько раз, когда он прогуливался по улицам, совершая свои обычные наблюдательные прогулки, он был вооружен известно, что при виде его трости и треуголки играющие маленькие мальчики кричали: «А вот и Дидрих!», чем старый джентльмен, казалось, был немало доволен, рассматривая эти приветствия в свете похвалы потомков.
Одним словом, если мы примем во внимание все эти различные почести и отличия, а также пышную хвалебную речь, которую он пронёс в своем портфеле (что, как нам сказали, настолько ошеломило старого джентльмена, что он был болен в течение двух или трех дней), то следует признать, что немногие писатели когда-либо доживали до того, чтобы получить такие выдающиеся награды, или так полно и беззаботно наслаждались своим бессмертием.
После возвращения из Скагтикока мистер КникерЪ-Бокер поселился в небольшом сельском особняке, который Стайвесанты предоставили ему в качестве семейного владения в благодарность за то, что он почтительно упомянул их славного предка.
Особнячок этот, издали сильно смахивавший на библейский мини-ковчег, был удобно расположен на границе одного из солончаков за Корлирс-Хуком; правда, время от времени его заливало водой, а летом он кишел москитами, но в остальном был очень приятным местом, где росли обильные урожаи солончаковой травы, придорожной крапивы, подорожника, пырея и рослого болотного камыша.
Здесь, к сожалению, добрый старый джентльмен опасно заболел лихорадкой, вызванной близостью соседних болот. Когда он почувствовал приближение своего конца, он сразу распорядился своими мирскими делами, оставив большую часть своего состояния Нью-Йоркскому историческому обществу, Гейдельбергский Катехизис и труд Вандера Донка городской библиотеке, а свои седельные сумки мистеру Хэндасайду. Бонусом к этому он скопом простил всех своих врагов, то есть всех, кто питал к нему какую – либо вражду; что касается его самого, то он заявил, что умирает с благоволением ко всему миру и улыбкой на устах.
И, продиктовав несколько добрых посланий своим родственникам в Скагтикоке, а также некоторым из наших самых уважаемых голландских граждан, он тихо скончался на руках у своего друга-библиотекаря. Его останки были похоронены, согласно его собственной просьбе, на кладбище церкви Святого Марка, рядом с костями его любимого героя Питера Стайвесанта; и ходят слухи, что Историческое общество намерено воздвигнуть деревянный памятник в его память на лужайке для боулинга.
Для Публики
«Чтобы спасти от забвения великую память о былых событиях и воздать должное славе многих великих и замечательных деяний наших голландских предков, Дидрих Кникербокер, уроженец города Нью-Йорк, публикует это историческое эссе»
Подобно великому Отцу истории, чьи слова я только что процитировал, я говорю о давно минувших временах, на которые уже набросили свои тени сумерки неопределенности и ночь забвения вот-вот должна опуститься, скрыв от нас всё и навсегда.
Долгое время я с большим беспокойством наблюдал, как ранняя история этого почтенного и древнего города, как шагреневая кожа, постепенно ускользает из наших рук, дрожит на устах повествовательной старости и день ото дня по частям уходит в могилу немотствия. Пройдет немного времени, думал я, и эти почтенные голландские бюргеры, которые служат шаткими памятниками добрых старых времен, будут убраны вместе со своими отцами; их дети, поглощенные пустыми удовольствиями или незначительными делами нынешнего века, не будут дорожить воспоминаниями о прошлом, и потомки будут тщетно искать памятники времён Патриархов. Происхождение нашего города тогда будет предано вечному забвению, и даже имена и достижения Ваутера Ван Твиллера, Уильяма Кифта и Питера Стайвесанта будут окутаны сомнениями и вымыслом, как имена Ромула и Рема, Карла Великого, короля Артура, Ринальдо и Годфри Булонского. Поэтому, преисполненный решимости предотвратить, если возможно, это миру грозящее несчастье, я усердно принялся за работу, чтобы собрать воедино все сохранившиеся фрагменты нашей древней истории; и, подобно моему почитаемому прототипу Геродоту, о котором не было найдено никаких письменных свидетельств, я постарался продолжить историческую цепочку, тщательно изучив ее в её аутентичной традиции.