Варя Медная – Болото пепла (страница 82)

Твила подалась вперед, но тут Левкротта быстро шагнул в воду, не видя ничего вокруг:

– Я иду, милая…

Девочка стояла, протягивая к нему ручки с дымчатыми пальчиками, и ждала.

Твила бросилась следом, однако мастер удержал ее. Она всеми силами пыталась вырваться:

– Пустите меня, пустите! Разве вы не слышите?! Ей холодно, моей девочке холодно!

Левкротта меж тем шагал вперед, и вода поднималась все выше – сперва достигла щиколоток, потом колен, еще чуть-чуть – и доберется до пояса. Со стороны казалось, что он не погружается в нее, а попросту исчезает. В какой-то момент он запнулся и с удивлением перевел взгляд вниз. Попытался вытащить ногу – не получилось. Дернулся было к берегу, однако вода и на дюйм не пустила обратно. Левкротта обернулся к Твиле, и в его нахмуренном лице отразилась борьба. Но тут девочка снова его позвала. Секундное колебание, а потом его лицо разгладилось, и он продолжил путь, свернуть с которого уже не мог. И вот, когда вода добралась до груди, а от огонька его отделяла лишь пара шагов, на губах девочки расцвела улыбка:

– Теперь я тебя вижу, папа.

Она перевела взгляд выше, на Твилу, и напоследок одарила улыбкой и ее. В ту же секунду руки Левкротты коснулись лучистых пальчиков, и мир снова вспыхнул ослепительно-зеленым и погас. Ночь вернулась.

– Нет, погоди, не уходи! Пожалуйста, побудь еще чуть-чуть! – Твила резко дернулась, высвобождаясь, и бросилась к болоту. Но там уже было пусто – Левкротта исчез, а над водой остался лишь огонек. Он мигнул и отправился в обратный путь на другой берег.

Твила протянула руки, рыдая:

– Нет, не уходи…

И шагнула вперед, одновременно почувствовав, как сзади ее обхватили руки мастера.

Они оба шагнули в болото.

Твила не знала, что это, однако там точно была не вода. Время не остановилось, нет – оно исчезло как понятие. Казалось, она тонет, хотя при этом прекрасно сознавала, что стоит на месте, а ноги даже не мокрые… они грязные, грязные до самых костей, ибо она увидела все и сразу: то, о чем люди не говорят вслух, но из-за чего носят в душе частичку болота. Теперь она знала…

«…что в самом начале людей на свете было так мало, что все они жили в одной деревне. И были они люди богобоязненные, и когда приходило время кому-то из них умирать, уйти они хотели очистившимися. И тогда остальные жители шли в дом, где жила маленькая девочка, красивая, как фарфоровая кукла. Глаза у нее были испуганные, а волосы пепельные. Она не хотела идти с ними, но они сажали ее на стул и несли всей деревней в дом уходящего. Там она склонялась к его губам и выслушивала все то, чего он стыдился и что не хотел брать с собой туда. А потом девочка принимала его грехи на себя. И так повторялось из раза в раз, из года в год, снова и снова, до того дня, когда она почувствовала, что больше не может вмещать чужую грязь, и не сбежала из единственной на свете деревни. Она бежала и бежала, пока не упала без сил, и все, что в ней накопилось, начало выплескиваться, и исторгалось до тех пор, пока на этом месте не образовалось болото. И было оно до того грязным, что даже луна боялась глядеться в него. А девочка та поселилась рядом. Шли годы, и она стала девушкой, а потом женщиной, а потом перестала кем-то быть, сделавшись лишь Хранительницей, посредником.

К тому времени людей на земле стало больше, и деревень прибавилось. Появились города. Вот только людская природа не изменилась. И всякий раз, натворив что-то, они слышали зов и приходили в это место. Однако им больше не нужно было рассказывать, она и так знала все про каждого из них. И вбирала грех в себя, и передавала его в болото. И каждому за содеянное назначалась своя плата. И покинуть это место он мог, лишь уплатив ее. Очень редко кто уходил. Но даже те, кто ушел, уносили с собой частичку болота».

Стоя там, Твила увидела истории всех.

Вот Дитя сидит в каком-то темном подвале, и цепь, бегущая от ноги, тянется к вделанному в пол кольцу. Она сдвигает тяжелые кандалы и, послюнявив палец, прикладывает его к ранкам на лодыжке, морщась и дуя на них. Ее посадила сюда мать. Она сошла с ума, еще когда носила Дитя, узнав, что муж погиб на войне. И теперь она ужасно боится выпускать дочь из дома, страшась того, что с ней может случиться. Но вот наверху слышится скрежет, и Дитя закрывается рукой от яркого света. Значит, настал новый день… Раз в сутки мать приносит ей еды и питья. Она спускается осторожно, подслеповато щурясь и щупая каждую ступеньку ногой, а тяжелая связка на ее руке раскачивается и бренчит. Но вот она оступается на середине и падает вниз, и кружка звенит о плиты, подскакивая на ручке и расплескивая воду, а каша стекает со ступеней… Мать лежит, но все еще дышит. А связка с лязгом подкатывается к тому месту, где сидит Дитя. Полустертые зубчики поблескивают в темноте. Дитя хватает ключ, и железная змея со скрежетом распахивает пасть, даря свободу. И она бежит к прямоугольнику света наверху, хватаясь за стены и ни разу не обернувшись, в смятении своем не заметив, как захлопнула дверь… И продолжает бежать до тех пор, пока рядом не останавливается карета:

– Тебя подвезти, Дитя?

– Какие у вашей кошки необычные глаза…

А вот Эмеральда Бэж, служанка в седьмом поколении. Ее мать лучше всех в округе готовит колбасу, а самой ей чаще поручают скоблить крыльцо. Доски… как же она их ненавидит. У нее их не будет. У нее будет дом с каменным крыльцом, и перчатки, чтоб руки не как у матери, и кружевной зонтик, и еще веер, вон как у той леди. И сама она будет леди! И судьба улыбается Эмеральде, устроив ее компаньонкой в богатый дом. И Эмеральда усердно учится у своей хозяйки: думать как она, говорить как она, одеваться как она. Вот только она все равно не леди… И тогда, переняв от той дамы все что могла, Эмеральда как-то вечером оставляет на ее кровати зажженную свечу и подпирает дверь снаружи. Она одевается в ее одежду, забирает деньги и драгоценности и бежит туда, где сможет начать новую жизнь, – как оказалось, в Бузинную Пустошь. А за ее спиной пылает объятый огнем особняк…

Тучный Плюм – у его брата было обычное отравление, а пьяный хирург вместо промывания пустил ему кровь. Брат умер к утру, и с тех пор Плюм ненавидит хирургов. А того недоноска он подстерег, разрезал глотку…

Роза – из-за ее случайных слов отец пораньше вернулся домой и застал мать с другим…

Даффодил… подкрадывался к девушкам сзади, зажимал рот и утаскивал в подворотню…

Валет… да ничего такого он не делал: воровал книги – не было у него денег, никогда не было…

И многих-многих других знакомых из деревни увидела Твила, пока ей не начало казаться, что эту грязь вовеки не смыть.

И наконец мастер… Она видела и одновременно слышала в голове его голос.

«Два года назад я жил в одном портовом городишке, паршивое это было место. В моих клиентах значились «матросские жены», ловкачи всех мастей, беспризорники, поденные рабочие. Вскрывать флюсы, выдирать зубы, зашивать ножевые раны и отнимать конечности. Господ побогаче пользовали врачи. Но все это вот-вот должно было закончиться: мы с Гектором почти скопили нужную сумму – собирались открыть свою практику, в новом чистом месте. Тогда он работал в соседнем городке, не менее паршивом.

Она ходила ко мне каждую пятницу, как на работу, когда муж напивался. Бывало и чаще. Скула разбита, руку придерживает, ребра, как стиральная доска, и все багровые… Упала, спускаясь с чердака, порезалась, готовя ужин, обожглась о чан с кипятком. Лет девятнадцать, а уже не было передних зубов. Я знал, что через пару лет их останется меньше половины, и скажутся последствия болезней, которыми он ее наградит. Не раз видел его под руку с очередной шлюхой. Он разгружал баржи в порту.

И вот однажды она снова пришла, но не для себя – муж уже вторые сутки не вставал с постели. Камни в почках. Ходил под себя. Когда я пришел, джин и то не понадобился – он лежал мокрый, как хлыщ, и все бредил. То орал на нее, то горланил песни из тех, что распевал, накачиваясь с приятелями. Камней было четыре: три мелких и один покрупнее. Она помогала. Я вынул третий, и ее рука легла на мою.

– Кажется… все? – спросила она дрожащим голосом.

Я поднял глаза. А она глядела на последний камень, как на свой надгробный.

– Кажется, все… Зашиваю?

И с неимоверным облегчением:

– Зашивайте.

Господи, как же он орал… умер лишь через сутки. Я все это время на лестнице сидел. С тех пор, стоит зажать уши, слышу его крик.

А она, говорят, через год за сына начальника порта вышла. Он ей на место передних зубов фарфоровые вставил».

И с тех пор в сердце мастера болото…

Твила почувствовала, как все снова возвращается. Бледнеющая ночь, луна на небе, но только не в отражении, и пустота там, где должны быть ноги. Они стояли у самого берега, а руки мастера все еще обнимали ее. Он тоже все это видел, они видели вместе.

Твила отстранилась.

– Теперь ты тоже меня ненавидишь? – тихо спросил он.

– Да, ненавижу, – ответила она и расплакалась. – Ненавижу за то, что вы сделали, и за то, что я об этом узнала, но больше всего ненавижу за то, что совсем не могу вас ненавидеть, ни капельки. Не смогла бы, даже убей вы сотню таких мужей!

У мастера стало такое лицо, что, казалось, ему было бы проще, скажи она обратное.