Варя Медная – Болото пепла (страница 63)

– Мальчик… не привык… делиться игрушками, а?

– Что ты сказал?

– Дай… угадаю, – пару зубов шатались, и буквы выговаривались нечетко, – самое большое разочарование… твоего детства – когда папа… отказался купить деревянную лошадку?

Тот пнул так, что ночь взорвалась красными кругами, а потом небрежно откинул локон со лба:

– Это был пони.

Все последующее запомнилось отрывками. В воздухе попеременно свистела трость и мелькала нога. Мужчина разошелся так, что уже забыл о собственной травме. Правда, боль от новых ударов практически не чувствовалась, наверное, просто не помещалась в теле.

Потом откуда-то издалека донесся вопль Розы, а следом секундный провал и вспышка, свист трости и нога.

В какой-то момент окружающую темноту прорезал серебристый луч: мужчина красивым плавным движением вынул из трости клинок и снова схватил Эшеса за волосы, заставляя выгнуться, выставить шею. Внезапный крик, пальцы расцепились, и Эшес ударился затылком о землю. С трудом приоткрыв глаза, он обнаружил, что противник лежит в нескольких шагах от него, придавленный какой-то огромной тенью. На миг Эшесу почудились гигантские дымчатые крылья, трепещущие сгустками тьмы, но наваждение тут же спало, и он узнал Ланцета. Пес сидел у того на груди, рыком предупреждая любое движение.

Клинок поблескивал на земле в паре ярдов от них. Мужчина попытался дотянуться до него, но лапа пригвоздила ползущие пальцы к земле. Тот снова вскрикнул.

– Отзови свою тварь, хирург!

Эшес не смог бы этого сделать, даже если б хотел. Он мог лишь хрипло с клокотанием дышать.

Роза и Твила тут же бросились к нему. Его голова очутилась у кого-то на коленях, над ним склонилось лицо, вот только непонятно чье. В расплывающихся чертах ему мерещились то Роза, то Твила, то баронесса. Кажется, это была все-таки Роза.

– Слышишь? Он сейчас сломает мне ногу! Ты ведь не хочешь проблем? Отец отыщет тебя даже…

Эшес попытался свистнуть, но из-за выбитого зуба вышло шипение. Ланцет услышал и его.

– Так-то лучше, – сказал Левкротта Данфер, поднимаясь и отряхиваясь. А потом покачнулся и прохромал к своей трости. Подобрав ее, вложил обратно клинок и хотел шагнуть к нему, но Ланцет снова предупреждающе рыкнул.

– Да понял я уже, понял.

Эшес лежал, повернув голову вбок. Лицо мужчины расплывалось, зато костюм виделся до странного четко – каждая пуговица, мельчайшая закорючка, петелька, словно резкость настроили неправильно. На груди темнели пятна от лап Ланцета. Мужчина их тоже заметил и попытался отряхнуть платком. Только больше размазал.

– Пожалуйста, уходите, господин…

Голос Розы, тонкий и дрожащий.

Пусть Эшес и не видел его лица, но не сомневался, что тот, не отрываясь, смотрит на него.

– Сегодня тебе повезло, хирург. Родился в рубашке. Благодари за это женщин и дворнягу.

Эшес собрался с силами.

– Оставь… Твилу… в покое.

Рот мгновенно наполнился кровью.

Тот с минуту молчал, а потом усмехнулся:

– Упрямый. Люблю таких: приятнее ломать. А знаешь… я согласен. Ты, верно, заметил, что я поиздержался в пути. Предлагаю сделку: купи ее у меня.

Рядом судорожно вздохнула Твила.

– Ты… ведь… не отстанешь.

– Вот и проверим. Заодно узнаем, во сколько ты ее ценишь.

Он оправил костюм, щелчком убрал с плеча невидимую соринку и направился к выходу со двора, припадая на одну ногу. Проходя мимо Розы, провел рукой по щеке:

– Нежная Роза… еще б мозгов тебе побольше.

Сдернул с ее шеи медальон и захромал к воротам. Уже раскрывая их, кинул через плечо:

– Даю тебе три дня, хирург. Найдешь меня в трактире.

Глава 27. Про разбитые носы и сердца

Общими усилиями они кое-как дотащили мастера до операционной. Он пытался сам переставлять ноги, но то и дело спотыкался и падал. Едва переступив порог, с облегчением рухнул на кушетку и тут же отключился.

Роза заметалась по комнате, выдвигая ящики, вытряхивая содержимое коробочек, переворачивая полки.

– Где же эта чертова склянка!

Наконец, радостно вскрикнув, схватила коричневый флакон и обернулась к Твиле:

– Быстро, чистой воды!

Твила бросилась из комнаты и минуту спустя вернулась с железной кружкой. Роза выхватила ее и на глаз плеснула бурой жидкости. Потом осторожно приподняла голову мастера и прижала кружку к разбитым губам:

– Пей, любимый, скоро станет легче.

Веки раненого дрогнули, он обвел комнату мутным взором.

– Ну же, ради меня.

Роза раздвинула ему кружкой зубы и влила настойку. Он поперхнулся и закашлялся.

– Тише-тише.

Твила попыталась сглотнуть ком в горле, не в силах оторвать взгляд от страшной маски, в которую теперь превратилось лицо мастера. Нос покривлен, а в ложбинке над верхней губой скопилась кровь. Роза осторожно отерла ее.

Когда кружка опустела, он снова откинулся назад, впав в забытье.

Твила сходила за льдом, чистой водой и полотенцами. Когда она вернулась, Роза сидела над мастером, поглаживая слипшиеся от крови прядки дрожащими пальцами и дуя на кровоподтеки. Глаза у Твилы щипало. Она неловко промакнула их плечом и поставила таз на лавку. Услышав стук, Роза подняла голову и будто бы впервые заметила ее. Твила потянулась смочить полотенце, но та перехватила руку:

– Не смей! Не смей сейчас реветь. Ты не имеешь права. Только не тогда, когда он, – она кивнула через плечо и всхлипнула, – такой. Это все из-за тебя, это ты должна была там лежать. А еще лучше – умереть в ту ночь, вместе со своим ребенком!

Она снова всхлипнула и отвесила ей пощечину, слабую, смазанную, и, схватив за шиворот, выволокла в коридор.

Когда дверь захлопнулась, Твила зло отерла глаза. Роза права. Она не имеет права реветь. Не сейчас.

Тихонько проскользнув обратно, она пристроилась в углу, подтянула коленки к груди и обхватила их руками.

Время для Розы остановилось. Она осторожно, едва касаясь, отирала лицо и шею лежащего перед ней мужчины, чувствуя каждый синяк, каждую ссадину, каждый кровоподтек как свой.

Самое страшное – это видеть дорогого тебе человека беспомощным, при этом всей душой желая передать ему хоть крохотную частичку своих сил, и с отчаянием понимать, что это невозможно.

Повязки, бинты и ледяной компресс на нос.

Через пару часов Эшес пришел в себя достаточно, чтоб захотеть снова потерять сознание.

Странно, оказывается, раненые не стонут, как это принято считать, это происходит само собой. На губах чувствовался привкус опия, значит, настойка…

Собравшись с силами, он скосил глаза.

– Не плачь, Роза…

Она тут же схватила его за руку, но, увидев, что он скривился, выпустила:

– Простите-простите.

Эшес все пытался вспомнить что-то, но у него это никак не получалось.

– Твила… она…

Лицо Розы на секунду окаменело, а потом отодвинулось в тень, сменившись другим.

– Ты здесь… хорошо.