Варя Медная – Болото пепла (страница 62)
Зато платьев и сладостей после такого прибавлялось. И извинений, искренних, покаянных.
Любил ли он ее, как говорил? Наверное… только она не хотела, чтоб ее любили. А ведь когда-то мечтала об этом – чтоб папа полюбил за хорошо пропеченного ежика и забыл, что она:
Позор.
Неумеха.
Подкидыш.
«Лю-бовь».
Вытянуть губы трубочкой, а потом сложить колечком. Слово короткое, а сколько за ним стоит. Жуткое слово.
Любить больно, а быть любимой страшно.
А потом была кровь, а неделю спустя – платье, из плотной и блестящей ткани, совсем как у взрослых дам. Он сам зашнуровал корсет.
Три капли духов – на темя, запястья и шею. Фрукты вместо сладостей и цветочное вино…
Сбежала она под конец срока. Но не к отцу – стыдно, он первым вернул бы обратно… Она ведь плата…
Эшес слушал развалившегося в кресле мужчину, бросая незаметные взгляды в сторону двери. Роза выскользнула из дома под предлогом того, что хлеб закончился, и давно должна была вернуться. Не нашла? Или отказались прийти?
Твила сидела на том же месте и в той же позе, покорно подставив голову под ленивые ласки и отрешенно глядя в огонь. Ни единой эмоции – гнева, горечи, смущения, удивления, – словно речь шла не о ней, о ком-то другом. Она была похожа на куклу, но не из тех, в кисейном платье, шелковых панталонах, с кружевным зонтиком и идеальными кудряшками. А второго типа: грустную и молчаливую, с бледной кожей, болотными глазами и черными волосами. Обманчивая невзрачность обычно служит им лучшей защитой против таких, как Левкротта Данфер, которые отдают предпочтение первой разновидности. Но только не в этот раз.
Однако этот не привык отступаться, пошел против воли отца – отсюда и прорехи в карманах.
– Старый хрыч все равно скоро помрет. Других наследников нет, а перед смертью все отчего-то торопятся уладить земные дела, будто там им будет не все равно.
– Зачем она тебе?
Прежде чем ответить, мужчина повертел стакан, глянул сквозь золотисто-палевую линзу портвейна и сделал глоток. И, когда поднял глаза, казалось, напиток теперь плещется в них.
– Я люблю воображать людей комнатами, хирург. Вот ты, например, был бы чуланом, серым и скучным, с одним-единственным пыльным скелетом в углу, в окружении швабр. Ну а я салон, с золотой лепниной, обитыми шелком стульями и ворсяным морем ковра. Так и жил много лет, не зная, что мой дом из бумаги… пока эта девчонка не зашла со свечой. Да она сама напросилась!
– Значит, чулан, тесный и серый?
– Именно, – еще один глоток. – Такие, как ты, даже грешат скучно. Ну, скажи, что самого страшного ты натворил в жизни? Не перевел старую каргу через дорогу? Ушел пораньше с работы? Мочился в городской фонтан? – Он сделал паузу, словно всерьез приглашая к откровению. Эшес промолчал. – Так я и думал. Не было даже этого. А знаешь почему? Просто у таких, как ты, не хватает… не знаю чего: смелости? Воображения? Вы все делаете наполовину, с вечной оглядкой на кого-то – так, будто впереди целая вечность, и шансов будет предостаточно. Но дело не в сроках, нет. Думаю, даже знай ты наперед, что сегодня твой последний день на Земле, и тогда бы встал в урочный час и отправился на обход. Еще бы и извинился вечером перед Костлявой, что заставил ждать. Вы и любить-то толком не умеете… И вроде стараетесь, а выходит все равно что-то пресное и невнятное, как недоваренная каша. Вот тут у меня теорий нет.
– Предлагаешь брать пример с тебя?
– Почему нет? – Мужчина провел пальцем по губам Твилы, обрисовывая изгибы. – Люблю, как умею. Но хуже всего у твоей породы дела обстоят с совестью. Единожды оступившись, вы в жизни не позволите себе об этом забыть. Будете изводить и себя, и окружающих. Кстати, почему? Нет, я искренне хочу понять… Хотя можешь не отвечать. Думаю, вам просто нравится это чувство, нравится ощущать себя страдальцами, расковыривать струпья совести. Тогда вам кажется, что вы что-то меняете. Но я открою маленький секрет, хирург, – он наклонился вперед и понизил голос до заговорщического шепота, – не меняется ровным счетом ничего. Это лишь видимость деятельности. Кому нужно ваше раскаяние, если дело уже сделано?
– Хочешь сказать, лучше жить без совести, как ты?
– Хочу сказать: либо имей мужество, совершив неблаговидный поступок, не прикрываться раскаянием, либо не совершай его вовсе.
– Ты, как я погляжу, очень мужественный человек.
– По крайней мере, честный перед самим собой.
Мужчина, видимо, устал сидеть и принялся расхаживать по комнате, опираясь на трость, морщась, но при этом не в силах удержать себя на одном месте.
Когда он проходил мимо двери, Эшес снова бросил на нее взгляд. Гость его перехватил.
– Что-то наша Роза задерживается… у меня такое чувство, что она сегодня не вернется. Наверное, нашлись дела поинтереснее.
И тут Эшес понял, что Роза не придет. Не будет никакого Валета и плотника. И Левкротта Данфер прекрасно это знает. И вниз он согласился спуститься вовсе не за тем, чтобы излить душу или отказаться от своего намерения.
Ответ читался в его глазах. Он стоял в дверном проеме, опираясь на трость и глядя на него с усмешкой:
– Правильно понял, хирург.
Эшес подошел к нему и встал напротив:
– Так жаждал со мной поговорить?
– Хотел понять, что в тебе такого, что она, – мужчина ткнул тростью в сидящую подле очага Твилу, – так на тебя смотрит. И пришел к выводу, что у моей жены просто дурной вкус. Нет-нет, милая, не тревожься, знаю, что в этом есть и моя вина, но отныне у нас все будет по-другому. – Он снова повернулся к Эшесу. – Теперь ты знаешь, какие узы нас связывают, хирург, и не тебе их разрушить. И смотреть она должна так
– Нет!! – Твила наконец очнулась от своего странного оцепенения и вскочила на ноги.
Но Эшес уже не смотрел на нее.
– Нет, – согласился он. – Такие, как ты, так просто не уходят.
И с размаху ударил его в челюсть.
Мужчина налетел спиной на дверь. Створка распахнулась, и он вывалился наружу, приземлившись недалеко от крыльца. Трость откатилась в сторону. Эшес вышел следом, потирая ноющее запястье.
В этот самый момент Эприкот кралась вдоль забора, время от времени поправляя ножнички на поясе. Услышав шум во дворе, замерла. Она-то рассчитывала, что в доме все уже давно спят. Через пять минут, окончательно убедившись, что сегодня осуществить задуманное не получится, стукнула кулачком по забору и едва не расплакалась. Это был ее последний шанс! Сгорбившись, она побрела обратно в лавку. Впору мастерить траурный парик. Эмеральда ее уничтожит.
Мужчина помотал головой, приходя в себя, и стер кровь с разбитой губы.
– Не думал, что тебе хватит духу.
И в тот момент, когда Эшес подошел с занесенным кулаком, быстро дотянулся до трости, перекатился на спину и ткнул его в голень. Слепящая боль в ноге, и Эшес рухнул как подкошенный. Падая, выставил руки и неудачно приземлился. Костяшки содраны, один палец вывихнут. Опомниться не успел. Еще один удар – и он скорчился, обхватив руками живот, следующий – в поясницу, и пришлось выгнуться. По подбородку потекла слюна, рубашка задралась. Эшес попытался вытереть рот, чувствуя, как хрустит песок на зубах. Пальцы дрожали.
Противник обошел его, поудобнее перехватив трость. Возбуждение сделало его лицо до странного красивым, он больше не хромал – сказывался адреналин.
– Как, веселился эти два месяца, а?
– Не надо, пожалуйста! – Твила метнулась к ним. Мужчина, не глядя, оттолкнул ее – с виду несильно, но супруга отлетела и ударилась о забор.
– Прости, милая, не ушиблась? Мы с мастером не договорили. – Эшес попытался подняться на четвереньки. – Нам еще нужно обсудить скорость срастания костей…
От удара треснуло ребро.
– …трудности вправления суставов…
Сапог опустился на сбитые в кровь костяшки.
– …и преимущества вставной челюсти.
От пинка перевернулся на спину.
Перед глазами замаячило небо. Звезды заметались смазанными кометами, вспыхивая болезненно ярко. Дыхание вырывалось с сипом, словно в груди прокололи множество дырочек, и отдавалось острой болью.
Эшес попытался перевернуться набок:
– Не смотри… Твила…
– Нет-нет, милая, гляди и внимательно. Хочу, чтоб ты запомнила его именно таким, ползающим и беспомощным.
Твила шевельнулась.
– Сидеть! – И уже мягко: – Оставайся там, милая. Представление лучше смотреть из ложи. Шире охват.
Эшес снова попытался встать, уперся руками в землю, сплевывая грязь, чувствуя горькую желчь во рту. Внутренности горели.
– Итак, на чем я остановился? Ах да, разве может зваться мужчиной тот, кто не в силах защитить даже себя? Не говоря уже о своей женщине. Что, милая, по-прежнему считаешь его особенным? А как по мне, так он жалок.
Он схватил Эшеса за волосы и несколько раз ударил о землю. Хрустнуло, из носа брызнул соленый поток, затек в рот, заструился по подбородку. Перед глазами все поплыло, уши накрыл звон.
Мужчина брезгливо отступил и вытер пальцы о платок.
– Только не вздумай заляпать мне сапоги.
Эшес уже не пытался подняться. Лежал, вздрагивая и чувствуя, как внутри нарастает странный клокочущий смех: