Варя Медная – Болото пепла (страница 56)
Покончив с потягиванием, он взял со стула батистовый платок, который Роза сложила аккуратным конвертиком, и перевернул ее руку ладонью кверху.
Ей тут же стало неловко за свою ладонь: красная, огрубевшая от нескончаемой стирки, глажки и уборки. Кожа обветренная, сбоку маленький ожог, и ногти криво острижены, не то что у него – ровные молочно-белые полумесяцы (накануне он попросил подать из камзола чехольчик с заостренными деревянными палочками. Зачем нужны эти миниатюрные копья, Роза поняла, только когда он принялся чистить ногти, тщательно, скрупулезно, вертя руки так и эдак).
Он обернул платок вокруг уколотого пальца и повязал, так что сверху оказался золотой вензель с буквами «Л» и «Д», сплетенными в пышную лилию.
– Не стоило так хлопотать, господин, – забормотала Роза, теребя узел. – Я к таким делам привыкшая.
– Ну что вы, Роза. Это самое малое, чем я мог вас отблагодарить. – Он кивнул на сложенную чистой стопкой одежду.
– У вас тут воротничок с краю порвался, – заторопилась она, словно оправдываясь, что взяла рубашку без спроса, – вот я и приняла на себя смелость поштопать.
Теперь Роза уже и сама сомневалась, в этом ли была главная причина, или ей просто хотелось к ней прикоснуться…
Он наклонил голову и погладил дорогую ткань, при этом легонько (и, конечно, совершенно случайно) задев ее пальцы.
– Какая искусная работа. Право же, моя рубашка не выглядела лучше, даже когда ее только принесли от портного.
– Скажете тоже! – вспыхнула Роза. – Вы преувеличиваете.
– Ничуть. Более того, я начинаю думать, что вы настоящая фея этого дома, Роза, скромная и трудолюбивая. Вся работа на вас…
– Ну, стряпуха-то у нас приходящая…
– Мастер вечно в делах, в пациентах. Ему и невдомек, сколько всего вы для него делаете…
«А ведь и правда! – задумалась Роза. – Как приятно, что нашелся человек, который наконец-то это оценил».
– Помнится, была тут еще одна девушка – та, что разлила воду, а вам потом затирать пришлось. Какая неловкая для служанки.
– Так это Твила! Она и не служанка, – пояснила Роза и тут же спохватилась. – Ой, что же это я. Надо бы мастера позвать, чтоб ногу вашу осмотрел.
Она нехотя поднялась, но ладонь опять легла на ее руку, удерживая.
– Чуть позже, милая Роза, не лишайте меня так сразу удовольствия от вашего общества.
Роза глянула вниз, на переплетенные пальцы, и не нашла ни единой причины настоять на своем. Кинув для порядка обеспокоенный взгляд на дверь, она опустилась на стул и снова взялась за шитье. С перевязью куда медленнее и не так ловко получалось, но господин дело говорит: всей работы вовек не переделать, а ему, сердечному, небось тоскливо тут одному-одинешеньке быть. Вон как весь извертелся, ни минутки ведь покойно побыть не может: то складку на простыне разгладит, то облезающую краску ногтем подденет, то подушку под бок подоткнет.
– Вы начали говорить про ту девушку, как бишь ее… Тве… Тва…
– Твила, – охотно повторила Роза. – Но она, как я сказала, не служанка, так, к порогу прибилась.
– Прибилась, значит? – В его бархатном голосе прорезались низкие нотки. – Вот и мне почудилось, что она… м-м-м… не принадлежит этому месту.
– Тут вы точнехонько угадали, господин, нездешняя она. Да и проку от нее чуть и фиговый листочек. Больше объедает мастера, чем пользы приносит.
– Так зачем же он ее держит?
– А он и не держит: сама как привязалась, так и не отстает.
– И давно она здесь?
Роза подняла глаза к потолку, прикидывая. В углу билась какая-то мошка, силясь вырваться из невесомого плена.
«Надо будет пройтись здесь веником», – подумала Роза и вернулась к шитью.
– Да вот уже почти два месяца.
– Два месяца, значит… и все здесь. Чтоб задержаться на такой срок, нужна причина.
Желтые глаза прищурились, и в глубине вспыхнул огонек, не сулящий ничего доброго.
Но Роза, поглощенная своим занятием, этого не заметила.
– С причиной тут все просто, – отозвалась она, откусывая нитку. – Глаз она на мастера положила, едва только порог переступив.
– Неужели?
Больной дернул ногой и, ударившись о край кровати, скривился.
– Что такое, господин? – Роза наклонилась к нему. – Вам хуже? Ногу прихватило?
– Отстань, – отмахнулся он, но тут же сделал глубокий вдох и добавил прежним тоном: – Прошу простить мою неучтивость, милая Роза. То говорит боль, не я. Пожалуйста, продолжайте. Ваш голос действует лучше любого анальгетика.
– Да чего уж там, – отозвалась она, впрочем, все равно немножко обиженная.
Однако, рассудив, что глупо обижаться на человека, страдающего от боли, уселась обратно.
– Может, я вам о чем другом расскажу? У нас тут в Пустоши скоро обед званый будет, госпожа Бэж каждый год устраивает. Съезжаются самые…
– В пекло гребаный обед! Что там с девушкой? – И снова, уже мягче: – Мне куда интереснее все, что связано с этим домом, ведь в нем живете вы…
Роза зарделась и пожала плечами:
– Ну, коли так… знаете, я ведь сплетничать не люблю… – И тут ее словно прорвало. Она затараторила так, будто приготовила эту речь заранее, захлебываясь и себя же перебивая. Сама и то поразилась. – Пришла эта девчонка в ненастную ночь – в такие ничего хорошего не жди. Я, как ее увидела, сразу поняла: беду накличет – не сама, так от нее все пойдет. И, хоть всю из себя бедненькую строила, но по всему видать: девица ловкая, свое дело туго знает…
– А что же мастер? – резко перебил больной.
– А он-то что? Он ни сном ни духом. Пожалел он ее просто, а она и пользуется, веревки из него вьет. А там, где из человека жалость можно выдавить, и до остального недалеко, попомните мое слово. Чуяло мое сердце, не к добру она тут.
– Не к добру, – согласился гость, но Роза уже не слышала, продолжая на одном дыхании:
– Я тут давеча сказала, что к порогу она прибилась, так это не для красного словца, господин. Она ведь и на ногах-то стоять не могла – куда ей, в таком-то положении. Приволокли ее, как какую-нибудь побродяжку. Да небось она самая и есть, девица-то из
– Каких?
Роза обернулась по сторонам и придвинулась вплотную.
– Гулящих, вот каких! – выпалила она и тут же закрыла губы ладошкой, но не потому, что пожалела о сказанном, просто прежде не доводилось рот такими вот грязными словами марать. Аж на языке гадко стало!
Лицо слушателя совсем потемнело, длинные пальцы смяли простыню, а на дне глаз заплескалось кипящей смолой бешенство. На скулах проступили вены.
– И такой вывод, потому что…
– Брюхатую ее принесли, – пояснила Роза. – Небось кто из тех молодчиков и наградил. – Она сделала пасс в районе живота. – Как принесли, так и бросили. Твердила я мастеру, чтоб спровадил!
– Видимо, он вас не послушался.
– Куда там! – махнула рукой Роза. – Говорю же: девица ловкая, крутит им, как хочет.
– Как это… мерзко.
– Еще бы! – согласилась Роза.
– А с ребенком что? – требовательно спросил больной.
– Уж как мастер ни старался, а спасти малютку не удалось. Но я вам так скажу: оно, может, и к лучшему, что он матери своей непутевой не знал. Представьте, каково ему, такому маленькому, на свет с эдаким грузом грехов появиться. Оно-то ведь все от матери младенчику передается, и ему тоже пришлось бы за нее расхлебывать, а так безвинным и отошел к Нему. Я уж молчу о его отце. Тоже небось какой-нибудь…
– Заткнись! – Роза оторопела, поперхнувшись. – Пустоголовая дура!
– Что… господин… я… вам снова худо? Опять нога? – Она потянулась к нему, но гость перехватил ее руку и сжал так, что Роза вскрикнула. Приблизил к ней лицо со вздувшимися веточками вен.
– Конечно худо. От одного взгляда на тебя тошно становится, глупая корова. Еще раз рот раскроешь – я тебе зубы пересчитаю. – Длинные пальцы стиснули ее щеки, так что губы сложились рыбкой, как для поцелуя.
И тут Розе стало по-настоящему страшно. У людей, по крайней мере у тех, кого она знала, глаза так никогда не горели. Она попыталась высвободиться, но вычищенные ногти только глубже впились в ее лицо. От испуга она и пикнуть не могла.
А гость еще с минуту смотрел на нее так, что душа в пятки уходила, а потом ласково заправил ее выбившийся локон под чепец и небрежно оттолкнул от себя:
– Вали.