Варя Медная – Болото пепла (страница 48)

«В чем же тогда смысл быть бароном, если ты точно так же подвержен болезням, несчастьям и страданиям, которые не в силах облегчить?» – подумала Твила.

Баронесса сверкнула на нее глазами и расположилась рядом с камином в огромном кресле, обтянутом золотым бархатом. Она склонила голову сначала к одному плечу, потом к другому, раздумывая над чем-то, и внезапно спросила:

– Скажи, а ты бы хотела жить в этом доме?

Твила растерялась:

– В таком же особняке, как ваш? Я… я не знаю.

Когда человек голоден, он не представляет себе изысканных яств и деликатесов. Все его помыслы сосредоточены на куске хлеба, а единственное желание – чтобы хлеба было побольше. Точно так и для Твилы преумножение богатства выражалось скорее в расширении коттеджа мастера, может, пристройке к нему пары новых этажей, но никак не в переезде в роскошный особняк. Осознать такое сразу было сложно.

– Разве я сказала «в таком же»? Я спросила, хочешь ли ты жить в этом доме? Только представь: каждый день просыпаться на гладких, как лепесток маргаритки, простынях, есть с золотых тарелок и поступать, как тебе вздумается, ни о чем не заботясь… ну, почти ни о чем. И тебе больше не придется истирать пальцы о нитки, а под боком всегда будут слуги, готовые исполнить любое твое желание, еще прежде чем оно сорвется с твоих губ… А Грин… такие, как он, дорогого стоят! Ты знаешь, что ради меня он готов на все? По одному моему слову он, не задумываясь, сунет руку в огонь – свою или чужую, это уже неважно. Он будет предан тебе так, как ни одна мать не лелеет свое дитя… Почему ты еще сомневаешься? Может, дело в Эшесе, ты не хочешь оставлять его? Так он будет жить здесь вместе с тобой…

Твила завороженно слушала.

– Но… это невозможно, – прошептала она, а сама вдруг представила, как спускается по парадной лестнице к поджидающей ее внизу Эмеральде Бэж.

Чинно поздоровавшись, передает готовую вышивку господину Грину, тот в свою очередь протягивает ее Габриэлле, а она – своей хозяйке. Эмеральда восторженно охает, ахает, гладит мягкую, как перышко новорожденного ангела, ткань и любуется золотистыми переливами ниток. А мастер в этот момент принимает пациентов прямо в трапезной, ворчливо швыряя замызганный инструмент в серебряное блюдо и веля одному из лакеев покрепче держать больного, чтоб не вырывался…

– Невозможно? Кто тебе это сказал?

Твила растерялась.

– Не знаю… люди…

– Запомни, Твила, «невозможно» – это любимая отговорка тех, кто боится, что у тебя получится то, на что у них не хватает духа. Разве есть на свете человек, который решает, чему быть, а чему нет? Кому ведомо, на что ты способна и какая судьба тебе уготована? Даже я этого не знаю…

Голова у Твилы пошла кругом, в горле пересохло.

– Жить здесь с мастером? – недоверчиво переспросила она.

– Да, – вкрадчиво прошептала баронесса и подалась вперед. – Вообрази: точно так, как мы с бароном. Сперва я хотела пригласить сюда только Эшеса. Он упрямый, но рано или поздно мне бы это удалось, дело оставалось за малым. А потом в Пустоши появилась ты… Я не могла поверить своим глазам! Ты просто пришла сюда… просто пришла, – задумчиво повторила она, будто удивляясь собственным словам. – И можешь уйти в любой момент, когда захочешь. С твоей помощью задача существенно облегчится, теперь я это вижу…

– А как же барон?

– А что барон?

– Разве он не будет возражать? И как же вы сами?

Баронесса снова откинулась в кресле и хмыкнула.

– Знаешь, даже такие, как я, иногда устают от всего этого, – она обвела рукой богато убранную залу. – И от всех благ мира нужна передышка.

– Хотите сказать, что устали быть богатой?

– А что есть богатство? – пожала плечами баронесса. – Так люди называют то, чего у них нет. Именно поэтому нет истинно богатых людей: добившись желаемого, они теряют к этому интерес и начинают вожделеть чего-то другого – того, чего у них нет, и готовы поступиться очень многим ради никчемной призрачной цели. Это одна из самых подлых шуток Великого Шутника. – Она возвела очи к потолку, недобро усмехнулась и снова перевела взгляд на Твилу. – Вечная неудовлетворенность. Нередко вся жизнь проходит в бесплодных попытках догнать этот фантом. Поверь, никто не видел больше последствий сей тщетной погони, чем я.

Несмотря на расслабленную позу собеседницы, Твила почувствовала, как напряженно та ожидает ответа, и ей стало неуютно.

– Я, я не знаю… я должна спросить у мастера. Вы ведь знаете, что он ценит совсем другие вещи. Его не интересует достаток.

Баронесса усмехнулась.

– Как не знать! Эшес, такой правильный и совестливый… А ты ведь его боготворишь, правда? Почитаешь за образец? Интересно, каков же был тот, другой, что разница так велика? Видимо, Эшес на его фоне просто сияющий праведник… мне уже любопытно с ним познакомиться! – Ноздри баронессы затрепетали, а Твила так крепко вцепилась в подол, что едва не порвала его. Заметив это, баронесса улыбнулась. – Ну-ну, не стоит так волноваться. Это будет нашим маленьким секретом. Спроси любого: я прекрасно умею их хранить.

Она неожиданно поднялась со своего места и подошла к камину. Там на массивной мраморной полке лежала шкатулка. Она взяла ее в руки, вернулась в кресло и поманила девушку к себе.

– Ты любишь сказки, Твила?

Сердце Твилы все еще стучало где-то в горле, а в ушах шумела кровь, но ноги послушно подвели ее к баронессе. Та глядела на нее, улыбаясь и мягко поглаживая деревянное кружево на крышке шкатулки. Перстни на пальцах ее светлости поблескивали, как хитиновые спинки жуков солнечным майским утром.

Вблизи баронесса смотрелась куда старше. Намного старше старушек, потому что их возраст можно определить по морщинам и обескровленным молитвами губам. Ее же лицо покрывала едва заметная клинопись даже не морщинок – трещинок, как у тщательно оберегаемого, но очень древнего фарфора. Она задумчиво обвела пальцем узор на крышке, откинула ее и извлекла стопочку светлых костяных пластин размером с ладонь, слегка пожелтевших от времени. Твила узнала карты. Баронесса протянула ей всю колоду, чтобы она могла получше их разглядеть. Карты были чуть теплыми на ощупь и такими тонкими, что просвечивали, если смотреть через них на огонь.

Изображения тоже были необычными – видимо, художник следовал пожеланиям заказчицы: казалось, настоящие миниатюрные человечки поселились в карточных домиках. Здесь обретались и златокудрые красавицы, и необычные существа, похожие на обитателей волшебного леса, и рыцари в средневековых доспехах, и задумчивые юноши в беретах с соколиным пером. Они были выписаны с необыкновенной тщательностью. Одна карта посверкивала, и Твила заметила на ней молодого человека, к носу которого пристала крупная блестка. Но он как будто все время отворачивался, мешая хорошенько себя рассмотреть. Твила хотела поднести его к свету, однако не успела, потому что баронесса забрала у нее колоду, вытянула тонкий костяной ломтик из самой сердцевины и положила его на стол.

– Это случилось в тот час, когда людям давно пора греться дома, у камелька…

Твила взглянула на карту. На ней был изображен смуглый юноша: лицо приятное, а темные бусинки глаз были добрые, только очень грустные. Его согревали теплый плащ с пелеринкой и сдвинутая на затылок шапочка с пером, в черных волосах блестели снежинки.

Устроив барона, Эшес еще какое-то время посидел рядом, пока тот не заснул. Cлучилось это лишь после дозы лауданума, достаточной, чтоб усыпить даже не лошадь – целую конюшню. Вниз он спустился с твердым намерением немедля забрать Твилу и вернуться домой. Пусть баронесса сама играет в свои игры, в их взаиморасчеты они не входят.

Войдя в трапезную, он замер в дверях. Баронесса вольготно расположилась в огромном кресле возле камина, а Твила пристроилась рядом на полу, глядя на нее снизу вверх. Сейчас они были до странного похожи – нежно-черный и хищный серебристый цветок – и словно бы являлись продолжением друг друга. Пепельные волосы баронессы, ловя отблески камина, стекали по подлокотникам кресла и почти смешивались с темными волосами Твилы. Девушка сидела возле ее ног, придвинувшись совсем близко, чтобы не упустить ни слова. Голос хозяйки дома, мягкий и шелестящий, как соскальзывающий с плеч красавицы шарфик, обволакивал залу, наполняя ее ароматом истории, вдыхая жизнь в образы. Белые пальцы задумчиво перебирали колоду карт. Одна тонкая пластинка лежала на столике справа от них, но со своего места Эшес не мог видеть, что на ней изображено. Твила была так поглощена рассказом, что даже не заметила его возвращения. Впрочем, как и сама баронесса, – та тоже не взглянула в его сторону. Слетавшие с ее губ фразы обвили его незримым шлейфом, унося в мир, построенный из слов и звуков, от которых по коже побежали мурашки…

– …и тишину зимнего леса нарушал лишь скрип снега под шагами молодого лесничего. Он устало пробирался сквозь чащу, но на сердце у него было радостно и покойно, как бывает только после хорошо проделанной работы. Юноша чувствовал себя эдаким санитаром леса, его хранителем. Он мог по праву гордиться собой. В тот день он выпутал из браконьерских силков двух куропаток, спас зайца и помог оленю выбраться из-под упавшего дерева. И вот он возвращался в свою хижину на опушке леса, уже воображая, как стряхнет с тяжелого плаща наледь, стянет мокрые натирающие сапоги и устроится возле весело потрескивающего очага с дымящейся тарелкой похлебки в одной руке и кружкой пива с пряностями – в другой. Он был так поглощен предвкушением всего этого, а вечерний лес казался таким тихим для человеческого уха, что звук сломавшегося сучка прозвучал как выстрел. Лесничий замер и снял с плеча ружье, совершенно позабыв, что оно не заряжено, – он носил его лишь для устрашения. Но вот от ближайшего куста отделилась тень, и на залитую лунным светом тропинку вышла девушка, почти девушка, немногим старше тебя…