Варя Медная – Болото пепла (страница 30)
– Да ладно тебе, – неуверенно протянул Даффодил. – Видел я, конечно, пару раз, что шушукаетесь и куда-то вместе бегаете, но ты же это не всерьез… кстати, куда бегаете-то?
– Да так, на болото, – рассеянно ответила Твила, глядя на быстро приближающуюся подругу. Та шла, помахивая, как обычно, корзинкой и отрешенно улыбаясь.
– На болото? Во даете! И… каждый день, что ль?
– Ну, почти.
– И всегда вдвоем?
– Да нет, бывает, и одна хожу. – Твила едва его слушала.
– А когда… – Но тут он осекся, потому что Дитя поравнялась с ними и поздоровалась.
Даффодил сквозь сжатые зубы процедил в ответ что-то, больше напоминавшее плевок, и, сунув руки в карманы, принялся оглядывать крыши соседних домов, видимо, чтобы никто из случайных прохожих не подумал, что он с ней разговаривает.
– Мне понравилась песня, Даффодил, споешь еще для меня? – произнесла Дитя, миролюбиво улыбаясь.
Зная подругу, Твила не сомневалась, что та говорит искренне. Но Даффодил повернул к ней обескураженное лицо и подозрительно сощурился:
– Я те че, Валет, серенады петь? Вон Лубберта попроси, самое то тебе в пару! – Потом повернулся к Твиле и кивнул: – Ну, бывай! – и поспешил дальше по улице.
На углу он едва не столкнулся с Дымовенком. Юный трубочист обычно носился по улицам так быстро, что почти оставлял за собой чумазый след, как угольный карандаш на бумаге. Оба повернулись к ним и хором завопили:
И тут Дитя ее удивила: девушка запрокинула голову и, набрав в легкие побольше воздуха, завыла, совсем по-волчьи. Песня в конце улицы оборвалась, Даффодил и Дымовенок растерянно вытаращились на нее. Дитя же как ни в чем не бывало перевела дух и подмигнула Твиле. И вместо того чтобы стоять и пораженно молчать, или одернуть подругу, или сделать вид, что рассматривает крыши, она вдруг тоже задрала голову, и в следующую секунду уже два голоса взмыли над улицей. Где-то ставни распахнулись, где-то с треском закрылись, кто-то цыкнул, кто-то опрокинул прямо из окна ведро мыльной воды, но слишком далеко, чтобы до них достать.
Краем глаза Твила увидела, что те двое скрылись в проулке, и только тогда прекратила выть. Дитя тоже перестала. Они переглянулись и весело расхохотались.
– Я иду с работы. – Дитя кивнула на свою набитую камнями корзинку.
– А я на работу. – Твила махнула своей.
– Ты теперь не в прачечной?
Казалось, Дитя мало удивилась.
– Нет, у меня новая работа, вечером расскажу. Сегодня ведь как обычно, на закате?
– Ага.
– Ну, увидимся!
И каждая направилась к себе. По дороге Твила думала о том, что сумасшедшей быть гораздо веселее. По крайней мере, самое худшее, что могут сказать: да она сумасшедшая! И будут держаться подальше.
Прибежав домой, она хотела сразу броситься наверх, чтобы приступить к работе, но тут из кабинета вышел мастер и окликнул ее:
– Твила, к тебе приходили.
– Да, знаю, Даффодил…
– Знаешь? – удивился он, а потом нахмурился. – Я не хочу, чтобы ты его приглашала.
– А я и не приглашала, – поспешила заверить Твила. – Я не знала, что он придет.
– Хм, ясно. Мне этот парень не нравится, пообещай, что не будешь искать встреч с ним.
Твила сперва хотела запротестовать (не потому, что собиралась искать встреч с Даффодилом, – тут она отчего-то разделяла мнение мастера, – просто запреты сами по себе вещь неприятная), но передумала и с легким сердцем дала ему это обещание.
Тучный Плюм нес Эмеральде шикарный букет азалий – нарвал по дороге в саду сестер Крим: дурищи не озаботились даже забор мало-мальски нормальный поставить. Не то чтоб ему жалко было потратиться на Эмеральду (э, нет, такая девчонка дорогого стоит!), просто это дело принципа. Людей нужно наказывать за их беспечность, только так их можно чему-то научить! Да и бережливый мужик – оно в хозяйстве ценно. Плюм старательно обернул цветы газеткой, в которой раньше была треска, дабы уберечь их от непогоды и нескромных взглядов.
Не дойдя до ее улицы, он увидел знакомую фигурку и чрезвычайно обрадовался. Она как раз переходила дорогу, аккуратно приподняв подол и укрываясь под зонтиком, который несла над ней компаньонка. Сердце екнуло, ударившись о букет, который Плюм прижимал к груди. Даже с такого расстояния он, казалось, мог видеть ее длиннющие и мягкие, как метелочки, ресницы, фарфоровые щечки с нежными пятнышками румянца и сложенные вишенками губки…
Изыскивая способ обойти лужу, Эмеральда повернула хорошенькую головку в его сторону, кудряшки качнулись, глаза, и без того огромные, томно раскрылись, потом распахнулись, затем расширились… Плюм сделал шаг ей навстречу… и тут она внезапно подобрала юбки и, нимало не заботясь о лужах, сиганула в ближайший проулок, скрывшись за стеной дома. Плюм оторопел. Придя в себя, он первым делом рассердился, решив, что она таким вот обидным способом выказывает свое пренебрежение, но тут же успокоился, сообразив, что ей просто приспичило по малой нужде. Это его немного удивило и даже разочаровало: он-то думал, что у леди там, ну, по-другому как-то все устроено…
Пока Плюм мешкал посреди улицы, не зная, как лучше поступить, дожидаться ее или нет, на башне пробило полдень, и он решил вернуться в трактир – наступило время обеда. По дороге он опять начал сомневаться, правильно ли истолковал произошедшее. А что если это снова намек такой был, мол: «догони!» – а он и не скумекал… И она сейчас сидит там в проулке, разочарованная его недогадливостью. Плюм даже остановился, заколебавшись, и обернулся, но в итоге раздраженно выковырнул застрявший в зубах еще со вчерашнего дня кусочек мяса, доел его и продолжил путь: что он ей, мальчик какой в салки играть?! Э, нет, он человек солидный и уважаемый, любого спроси. Развела тут брачные танцы! Чувства его на прочность вздумала проверять, чертовка! Тут впору задуматься, стоит ли она вообще того…
Разумеется, в нем просто говорили досада и разочарование: Эмеральда Бэж определенно стоила того, чтобы сигать за ней в подворотню, и Плюм это прекрасно понимал.
– Он еще там? – спросила Эмеральда у Габриэллы, спрятавшись за стену дома и обмахиваясь платочком.
Ее грудь бурно вздымалась, и надушенный кружевной лоскут служил последней преградой меж нею и обмороком.
– Да откуда ж мне знать, госпожа? Я ж рядом с вами стою.
– Так пойди и посмотри, глупая гусыня! – прошипела Эмеральда, подталкивая ее к краю стены.
Габриэлла, всем своим видом выказывая крайнюю степень обиды, высунула голову.
– Ну что там? – в нетерпении воскликнула Эмеральда. – Скажи же, не томи! О, я чувствую, что этот ужасный человек меня не оставит! Он будет преследовать меня, как рок, как злая судьба… Я ощущаю себя такой беззащитной пред ним – трепетной голубкой, запутавшейся в силках грязного браконьера, и…
– Все, можете вылезать, он ушел.
– Как ушел? – резко спросила Эмеральда, недовольная тем, что ей помешали чувствовать себя трепетной голубкой, а еще уязвленная, что от нее так легко отступились. – Ты уверена?
– А, нет, погодите, остановился…
Эмеральда сжала платочек.
– О, Боже! Он сейчас двинется сюда, я это чувствую, я знаю! О, небеса, за что мне такие муки!
– Погодите: развернулся… шагнул в нашу сторону, нет, снова остановился… поковырял в зубах… Ага, все, вот теперь точно ушел.
Эмеральда, которая уже прицеливалась, как бы половчее лишиться чувств, чтобы не измять платье и не растрепать прическу, испытала одновременно облегчение и разочарование. Разумеется, этот Плюм – самый ужасный и грубый человек, с каким ей доводилось иметь дело, но неужели он думал, что ее крепость так легко падет?
– Идем, Габриэлла, – сказала она, подбирая юбки и направляясь в сторону дома. – Нам неинтересны те, кто не готов к длительной осаде.
– К чему, госпожа?
– Неважно, просто запомни: если господин Плюм еще хоть раз явится на мой порог, дверь для него навеки закрыта!
Плюм вернулся в трактир, все еще одолеваемый сомнениями. И, дабы окончательно их развеять, направился в подвал. На середине спуска свесился через перила и гаркнул в марево пахучего пара, перекрикивая грохот кастрюль:
– Сангрия!!
Жена вынырнула из желтоватого облака, распространяемого подливой из выдры, и вытерла руки о передник:
– Чего тебе?
– Что могло бы заставить тебя убежать от меня? Ну, прям вот тотчас?
– От тебя, мой Плюмчик? – Сангрия на минутку задумалась и уверенно сказала: – Малая нужда.
Плюм довольно крякнул. Значит, не ошибся.
– А что это у тебя в руках? – спросила вдруг Сангрия.
Только тогда он вспомнил, что все еще держит в руках букет. Он снял газетку и протянул его жене.
– На вот, держи, цветы тебе принес.
Сангрия аккуратно сложила газетку, решив, что в нее, пожалуй, еще можно будет завернуть устрицы на вынос, и взяла изрядно помятые азалии.
– Надеюсь, ты на них не потратился? – спросила она, сдвинув брови.
– Совсем сбрендила? – возмутился Плюм. – Когда это я за траву деньги платил?!