Варвольфус – Инокровец: Последняя воля Белой Луны (страница 11)
– Смерть? – помрачнев, ответил Джон на этот легкий вопрос, окончательно осознав, что Темные жалости не знают вовсе, глаза потемнели.
– Причем жуткая и мучительная, – добавил Урих, остановив лошадей – они заржали, почуяв дым. – Пойдем посмотрим, вдруг кто чудом выжил. Хотя… это большая редкость – выживших после такого не бывает, только пепел да вороны.
Они слезли с повозки – сапоги хрустнули по золам – и осторожно направились в уничтоженную деревню, от которой почти ничего не осталось. Огонь поглотил все без разбора: дома превратились в дымящиеся кучи золы, пристройки обрушились в груды балок, урожай на огородах почернел и сгорел – морковь, капуста превратились в уголь, даже яблони, посаженные поодаль, стояли голыми скелетами с обугленными ветвями, листья осыпались черным снегом. Путники заходили глубже, и с каждым шагом ужасались все сильнее. Вокруг валялись обгоревшие трупы – мужчин с изрубленными руками, отсеченными у локтя; женщин, прижатых к земле лицом вниз, спины изрешечены; даже крошечных детей, свернувшихся в комочки. Кто-то был расчленен, словно мясо на разделке – кишки в пыли; кого-то просто зарезали – горло от уха до уха; одного мужчину и вовсе распяли – его черное, обугленное тело прибили гвоздями к чудом уцелевшей стене дома, руки в кровавых дырах, рот открыт в безмолвном крике. Скорее всего, это была прилюдная казнь, после которой люди и взбунтовались. Или же последний выживший, которого ждала самая мучительная смерть. Обойдя всю деревню, Джон и Урих убедились: Темные не пощадили никого. Бездушные воины вырезали всех до единого, а затем подожгли – ни капли не церемонясь, факелы в солому, и ушли.
– Они даже не похоронили их, – с ужасом выдохнул Джон, глядя на обугленные, черные как ночь тела, воняющие паленым мясом, мухи уже кружили.
– Ты серьезно? – с удивлением произнес Урих. – Ты, может, не в курсе, но они нас за людей не считают. Мы для них – просто скот, который их кормит. А бесполезный скот, как известно, забивают – топором по черепу.
– Может, мы похороним их? Ну, как подобает… – остановившись, предложил парень, глядя на заросшую физиономию возчика, освещаемую последними лучами заходящего солнца, голос полон отчаяния.
Услышав предложение, Урих замер и задумался, окинув взглядом руины – пепел, кости, дым, – а затем бросив взгляд на темнеющий горизонт, где уже проступали звезды. Он стоял и думал, как поступить. У мужчины было сострадание и человечность, в отличие от Темных, и он разделял желание Джона сделать все как надо – могилы, камень, молитва, – но также осознавал, что порой за правильные поступки приходится платить жизнью: ночь, трупы, падальщики. Юноша стоял рядом, терпеливо ожидая решения возчика, кулаки сжаты. Лишь спустя минуту, взвесив все "за" и "против" и представив, что их ждет впереди, – Урих прервал тишину:
– Увы, Джон, – с некой тоской в глазах заговорил тот, – но у нас нет на это времени. Совсем скоро стемнеет, и ночные твари повылезают из берлог. Надо ноги уносить, пока целы, – заключил Урих и направился к повозке, шаркая по золе. Сделав несколько шагов, он обернулся к все еще стоящему Джону: – Да, и если не знал: на такое скопление трупов скоро все местные падальщики сбегутся. Эти твари мертвечину обожают. Совет: лучше с ними не встречаться – рвут на части живьем.
– Я понял. Пойдем, – с горечью признал парень, последовав за мужичком, ноги налились свинцом.
Уходя из этой мертвой деревни, где совсем недавно бурлила жизнь – смех детей на площади, мычание скотины в хлевах, запах свежего хлеба, – Джон неуверенно озирался по сторонам в надежде заметить хоть кого-то выжившего: женщина в кустах, ребенок в погребе. Но теперь здесь обитали лишь мертвецы, которых он не мог даже предать земле – могилы копать до рассвета. И совсем скоро они должны были стать ужином для голодных чудовищ.
Повозка тронулась, оставляя за спиной адский пейзаж – дым, кости, тишина, – а в душе Джона поселилась новая тень – страх за Чистую и ненависть к Темным, горевшая все ярче, как угли в той деревне. Парень стойко ощущал: с каждым прожитым днем за пределами его родной деревни он все больше разочаровывается в укладе этой жизни. Совсем недавно он и представить не мог, что где-то может твориться такое – что мы, простые люди, для кого-то не более чем животные, с которыми можно вытворять все, что душе угодно: резня, огонь, позор. Что существует некая сила, захватившая все Белодраконье – сила, не ведающая ничего человечного…
Джон осознавал: уже никогда он не вернется прежним, если вообще вернется из этого путешествия – Чистая в памяти теперь как мираж. Но несмотря на все подобные мысли, проносящиеся в сознании вихрем, он верил в лучшее – что у него все получится, что не может же весь мир быть таким ужасным и беспросветным. Впрочем, он еще даже не подозревал, что совсем скоро его ждет встреча с одним из ужасов этих земель, которая вновь перевернет его жизнь с ног на голову…
Полная луна заливала ночное небо серебристым, мертвенно-бледным светом, превращая траву в призрачный луг. Вокруг мерцали тысячи ярких звезд, словно насмешливые глаза богов, равнодушно взирающих на человеческие страдания. Джон лежал в повозке на куче сена, погруженный в глубокий, тяжелый сон, несмотря на то, что телега то и дело подпрыгивала на колдобинах, раскачиваясь, как пьяный корабль в шторм. Скрип колес, стук копыт, посапывание уставших лошадей – все это сливалось в монотонный гул, убаюкивающий сильнее колыбельной. Вокруг звенел неумолчный стрекот кузнечиков, а воздух наполнялся танцем светящихся жучков – крошечных зеленых огоньков, сбивающихся в рои, будто предвестники беды, парящие над дорогой, как блуждающие души.
Бородатый возчик Урих вперил вперед свой утомленный, покрасневший от долгой езды взгляд, то и дело кивая головой, словно поплавком, покачивающимся на волнах дремоты, с каждым разом все чаще и чаще. Глаза его начинали медленно закрываться, веки наливались свинцом, а разумом овладевал манящий сон, от которого не спасала даже ночная прохлада, ползущая по коже ледяными пальцами. Он зевал с каждым разом все чаще, попутно заглатывая маленькую мошкару, роящуюся перед лицом – слепых насекомых, жаждущих света, липнущих к бороде и рукам. Все это длилось ровно до тех пор, пока незадачливый мужичок окончательно не провалился в сладкую бездну, голова свесилась на грудь, вожжи выпали из рук. Лошади, привыкшие к маршруту, продолжали тащить повозку вперед по ухабистой дороге, меж черных силуэтов сосен.
К счастью, уже очень давно на этом участке пути ничего плохого не происходило – ни разбойников, ни волков, ни чудищ, – но кто бы мог подумать, что обычно совершенно безопасная дорога, как могло показаться на первый взгляд, приведет в эту ночь к беде…
Сквозь тяжелый сон Джона пробивались крики – хриплые, жалобные вопли, эхом отдающиеся в подсознании, как далекий набат, но не могли прервать его крепкий сон. Ему снился очередной кошмар: горящая Чистая, обугленные тела друзей детства – Крис с Яковым в пламени, Кэтрин с перерубленной шеей, – Оливия, зовущая его из пламени протянутой рукой: "Джон… не успел…" Пламя лизало ее платье, глаза тускнели. Но сон цепко держал юношу, пока наконец не отпустил на последнем истошном, надрывном вопле Уриха – полном невыносимой боли и животного ужаса: "Ааааааа!" Джон резко распахнул глаза, пробудившись от кошмара, его сердце колотилось, как барабан, грудь вздымалась, пот заливал виски, но он еще не знал, что, освободившись от одного кошмара, ему было уготовано попасть в другой – наяву, похуже снов.
Придя в себя, парень с ужасом понял: повозка стоит мертвым грузом. Паника сдавила грудь стальным обручем, от осознания, что произошло нечто невообразимое. От понимания, что это был не сон и в то время, пока он крепко спал, лежа в повозке, с бедным возчиком происходило нечто страшное, парню становилось еще больше не по себе – руки похолодели, дыхание сбилось. Но… собрав остатки духа в кулак, Джон спрыгнул на землю, сапоги глухо стукнули по глине. Ноги юноши подкосились от холода ночного ветра, пробирающего до костей, руки дрожали, а пальцы онемели. Не сразу, но он заставил себя шагать вперед, дабы выяснить, что к чему.
Сделав пару шагов от повозки, Джон узрел кошмар наяву. Впереди лежала изуродованная лошадь – ее тело разорвано в клочья, как рвань, внутренности вывалены на дорогу – кишки, печень, легкие дымятся в ночной прохладе, лужа свежей крови черным пятном растекалась под луной, притягивая рой мух, жужжащих над теплом. Хорошенько прислушавшись, он сумел расслышать жуткие звуки, от которых волосы встали дыбом. Сквозь стрекот насекомых пробивался влажный, чавкающий хруст – звук разрываемой плоти, хлюпанье зубов в мясе, бульканье крови.
Мурашки охватили кожу, живот скрутило от тошноты. Джон выхватил из ножен свой ржавый, но верный меч – недавно заточенный клинок тускло блеснул в лунном свете, отражая зеленоватый отсвет жучков. Обходя повозку, он крался, сердце стучало в висках, дыхание вырывалось паром. Впереди мелькнули ноги Уриха – они дергались в конвульсиях, как у умирающей рыбы, сапоги стучали по земле.
Страх еще больше охватил парня, ему стало безумно страшно, все внутри него будто кричало: "Беги отсюда!" Но он продолжал медленно идти и, сделав еще несколько шагов к лежащему мужчине, увидел потрясшую его сознание картину.