Варвара Ветрова – Шанс для дознавателя (страница 26)

— Могу дать попробовать что угодно, — приветливо улыбается молодая круглолицая продавщица, замотанная в цветную шаль, — хотите?

— Спасибо, не буду, — отказываюсь я, — мне лучше заверните, пожалуйста…

Спустя десяток минут я становлюсь обладателем сладкой сокровищницы для племянников. Гора свертков на прилавке растет, а Риндан с усмешкой глядит на процесс приобретения.

— Только не говори, что это все для сестры, — тихо замечает он, пока я жду сдачу.

— Нет, — усмехаюсь я, — у меня два племянника, — и, подумав, все-таки добавляю, — скоро третий будет.

— Вот как, — брови Максвелла ползут вверх, — выходит, не только у меня есть опыт общения с младшим поколением?

Ответить я не успеваю — мне вручают увесистый сверток, перевязанный бечевой. Взять его я не успеваю — Риндан мягко и непреклонно завладевает поклажей первым, а на мои попытки отвоевать приобретенное обратно лишь сурово сводит брови и заявляет:

— В гостинице отдам.

Сам инквизитор тоже в стороне не остается и моя ехидная улыбка по мере его заказа становится все шире. В сладостях Максвелл однозначно знает толк, но самые вредные предусмотрительно обходит стороной, выбирая вяленые фрукты, сушеные ягоды в обсыпке из сахарной пудры и горький шоколад сразу в нескольких вариантах исполнения.

— Не надо им много, — подмигивает он мне и я сразу понимаю, что инквизитор говорит о сестрах, — и так меры не знают.

— Тебе говорили, что ты очень суровый старший брат? — фыркаю я.

— Много раз.

— И что?

— А ничего. У меня отличный потенциал стать не менее суровым отцом.

Я киваю, наблюдая, как ловко продавщица упаковывает покупку и понимая, что темы, поднимаемые Ринданом, с каждым разом все откровеннее.

Максвелл больше часа водит меня по торговым рядам, смиренно замирая рядом, когда я хочу что-то посмотреть. Я особо не задерживаюсь: покупки — не мой конек. Лишь перед лавкой вязальщицы ненадолго замираю и, повернувшись к Максвеллу, прошу подождать меня пять минут.

Протопленое маленькое помещение с низким потолком, кажется, теряется в залежах искусно вывязанных вещей. Улыбчивая румяная продавщица средних лет внимательно выслушивает мои пожелания и споро выкладывает на прилавок искомое. Много мне не нужно — шаль-паутинку для Адель, теплую жилетку для Джо и четыре пары теплых детских варежек — что Лой, что Тайра пока не понимают цены вещам. Для нового члена семьи я приобретаю крошечные пинетки нейтрального зеленого цвета и, ожидая свой товар, внезапно замечаю кое-что интересное.

— А покажите тот шарф, пожалуйста.

Кажется, продавщица удивляется, но виду не подает — снимает с самого верха узкую шерстяную ленту и протягивает её мне.

— Такую вязку у нас не берут почему-то, — сообщают мне, но я уже качаю головой, понимая, что знаю будущего хозяина этой вещи.

— Заверните, пожалуйста, — прошу и нервно оглядываюсь на дверь: пять минут подходят к концу, а с Максвелла станется зайти узнать, в порядке ли я.

День Отца — семейный праздник и дарить подарки полагается только членам своей семьи. Но… почему-то мне не дает покоя мысль, что я могу оставить без подарка Риндана. И, хоть я не обязана его одаривать, но это желание настолько сильное, что сопротивляться ему даже как-то не хочется.

Инквизитор все-таки выводит меня на центральную улицу и я даже получаю удовольствие от происходящего. Громкие зазывалы уже не смущают, а толкотня и суета придают контекст событийному ряду. Мы не спеша проходим мимо уличного театра, на пару минут замираем перед детской каруселью, а в финале неприлично долго слушаем одинокого скрипача, оказавшегося на ярмарке не иначе как чудом. Тонкие, пронзительные звуки скрипки трогают за душу и я вслушиваюсь в каждую ноту, пытаясь понять тот скрытый смысл, что вкладывает в музыку невидимый под маской музыкант. Риндан стоит рядом и, подняв на мужчину взгляд, я внезапно наталкиваюсь на ответный. Максвелл серьезен — ни привычной иронии, ни ехидцы. В зеленых глазах плещется задумчивость, в небольшой пропорции смешанная с грустью. Мне очень хочется узнать, о чем думает мужчина, но, осознав, что сейчас не время и не место, я лишь позволяю себе дотронуться пальцами до его щеки и ободряюще улыбнуться. Этот жест не остается без ответа — его рука на моей талии на миг напрягается, прижимая меня крепче к мужскому телу, а инквизитор отводит взгляд, оставляя меня в неведении.

Домой мы возвращаемся в тишине. Все так же прижимая меня к себе, Риндан смотрит в окно, а я пытаюсь понять.

То, что Максвелла что-то заботит, видно невооруженным взглядом. Это было ясно ещё в гостинице — и исписанные листы бумаги явное тому подтверждение. А хотя, ему действительно есть чем заняться — убийство Вермейера, да ещё, небось, своих дел хватает.

И я не выдерживаю.

— Риндан… — осторожно касаюсь его руки, — ты…

— Да, много навалилось, — усмехается он, одаривая меня уже привычной порцией иронии, — не знаю, за что хвататься в первую очередь. Что, так заметно?

— Заметно, — киваю я, — тебе нужно отдохнуть.

Но Максвелл упрямо качает головой:

— Не выйдет. Сейчас приедем — нужно будет пару звонков сделать. Не дает мне кое-что покоя по одному моему делу… хочу выяснить.

— Ты по поводу убитого инквизитора?

— Нет, там другое.

Максвелл явно не хочет говорить и я не собираюсь настаивать. Кладу голову ему на плечо и прикрываю глаза, старательно игнорируя легкую тошноту от тряски. В Нойремштире улицы вымощены брусчаткой — куда уж лучше, чем грязь месить — но, признаться, я была бы рада привычной дороге.

Когда экипаж тормозит у гостиницы, Риндан не торопиться выходить — вначале выглядывает в окно и лишь потом, подхватив свертки, открывает дверь. Удивиться я не успеваю — мне помогают выйти из дилижанса, а Максвелл, вручив наши приобретения швейцару в темной форме и бросив тому пару фраз, оборачивается ко мне.

— Мейделин, мне надо ненадолго отлучиться, прости. Хочу кое-что проверить.

Спорить я не смею.

— Когда тебя ждать?

— Постараюсь поскорее. К ужину должен быть.

Не в силах придумать достойный ответ, я киваю. Риндан ободряюще улыбается и, повернувшись, почти сразу исчезает в сгустившихся сумерках.

— Мисс, прошу за мной, — голос швейцара так же неприметен, как и он сам. Я даже лица бы его не вспомнила, случись нам столкнуться где-нибудь в городе.

Специально таких подбирают, что ли…

Я поднимаюсь вслед за мужчиной по лестнице. Тот галантно пропускает меня вперед и, щелкнув замком, отворяет дверь.

— Если хотите, прикажу подать ужин.

— Не стоит, — качаю головой.

— Возможно, легкие закуски?

— Нет, — я все-таки оборачиваюсь, — благодарю.

— Если что-то понадобится, обращайтесь.

Ответа служащий не ждет — закрывает дверь, оставляя меня в комнате.

На то, чтобы переодеться, много времени не требуется. Набросив другое платье, я ополаскиваю лицо под струей прохладной воды и перекалываю волосы. Тяжелые пряди не хотят укладываться в привычный узел — отпущенные на свободу, они почти достигают талии. В итоге я сдаюсь — заплетаю косу, на удивление, получившуюся достаточно толстой, и закалываю её шпильками, уложив вокруг затылка. В новом образе мне непривычно, поэтому я ненадолго замираю перед зеркалом, пытаясь привыкнуть к отражению. Отражение послушно замирает вслед за мной, показывая глядящую из глубин зеркала сероглазую женщину. С новой прической я кажусь старше, строже — и, кажется, даже подмечаю тонкий излом морщинки под левым глазом.

Что ж, старость не дремлет.

В комнату я возвращаюсь чуть более воодушевленной. Медленно разбираю сумку — не люблю, когда вещи не на местах. Наполовину заполнив одну из многочисленных полок шкафа, листаю прихваченный с собой планшет. Нет, никаких соображений. Может, завтра?..

Исписанные Ринданом листы бумаги обнаруживаются на столе — правда, сложенные и отодвинутые в сторону. Тронуть их я все-таки не решаюсь — несмотря на некстати пришедшую мысль о том, что Максвелл бы поступил иначе. Но я не люблю рыться в чужих записях — к тому же, я ценю приватность. А поэтому подкручиваю лампу, заполняя серость комнаты желтым освещением, выключаю верхний свет и, присев на край стула, открываю свои давешние записи.

С Моррисом становится все ясно уже через полчаса — набросав план действий, а решаю забросить удочку в отношении его контактов уже на дежурстве: как раз после дня Отца и клюнет.

С Вермейером же сложнее — и, несмотря на то, что дело мое, смутные сомнения не дают покоя. Гладко не будет, но, по крайней мере, можно поднять из архива акт осмотра жилья инквизитора и протоколы допросов его соседей. Должно там что-то быть, однозначно должно!

У меня есть отвратительное качество — я не верю в безысходность дел. Везде, даже в самой непроглядной тьме всегда есть место свету, а в самой безвыходной ситуации — надежде. Вот и сейчас я будто вскользь пробегаю глазами по написанным строкам, цепляясь за пометки.

Время летит незаметно и, взглянув на часы, я все же решаюсь заказать чай. Его приносят незамедлительно — все та же женщина сервирует стол аккуратным чайником, парой чашек и многочисленными пиалами с различными добавками. Оторвавшись от работы, я наблюдаю за горничной — ни одного лишнего движения! Она движется настолько продуманно, что я в какой-то момент впадаю в странное оцепенение, глядя на женщину.

— Я могу вам чем-то помочь? — уточняет она, смерив меня перед этим о-очень цепким взглядом.