Варвара Мадоши – Жертвы Северной войны (страница 35)
Но я не рискнула — и вечность опрокинулась на тебя, придавила тяжелым грузом, не вздохнуть…
Что лететь по небу, что задыхаться под землей — какая разница той мне, что лежит на кровати и смотрит в белый потолок, на котором никогда не было и никогда не будет звезд?
Потолки не плачут, а небо — умеет…
Как я мало тебя знала! Всего только и успела — понять, что мне надо больше. До конца жизни.
Господи… я не верю в тебя… господи… если ты все-таки есть… утешь меня, утри мои слезы, потому что я не могу, не умею плакать, отвыкла, разучилась, господи, господи…
Господи ты большой, ты все знаешь лучше, скажи мне, что даже одного мига — достаточно, если этот миг — навсегда… Скажи, что главное — это сердца, и вера, и души, а не плоть… скажи мне все это, господи, потому что я не верю больше ни в сердце, ни в душу…
Господи…
Что же ты молчишь, господи?!
Или это я оглохла под колпаком своего невнятного, бессловесного горя?!
Господигосподигосподигосподигосподигосподигосподигосподигосподигоспогос…
Часть II. Человек из прошлого
Глава 11. Письмо Кристине
«Дорогая Кристина!
Прости, что я так безобразно долго не отвечала на твое последнее письмо. Сама знаешь: чтобы я что-то написало, необходимо совпадение многих благоприятных признаков — рак на горе, дождичек в четверг…
Ну вот, вступление закончено, как учила нас миссис Анзель (помнишь эту старую сволочь?..)
Как у тебя дела? Я читала о вашем новом открытии: поздравляю! Зная тебя, думаю, что твой вклад в разработку этих „антибиотиков“ больше, чем кажется из статьи: там написано, что ты была просто ассистенткой… профессора все так же присваивают себе плоды честных трудов?.. Надеюсь, только, что, если это так, ты не слишком переживаешь: я уверена, тебя ждут еще более великие дела (читай: станешь известным профессором и начнешь сама воровать идеи у студентов).
В прошлом письме ты говорила, что я плыву по течению. Но, Кристина, повторю тебе то, что уже говорила не раз: далеко не всем быть гениями и героями. Я стала врачом только потому, что трезво оценивала свои силы. Мне хотелось сделать хоть немного полезного. Поэтому такая жизнь (по течению, я имею в виду) меня устраивала — и продолжает устраивать. Каждому свое, как говорится.
Ты, должно быть, удивлена, что письмо пришло с другого адреса. Дело в том, что в Маринбурге произошло кое-что не слишком приятное, и мне — да и не только мне — пришлось уехать оттуда. Большего я говорить не в праве. Встал вопрос: куда ехать потом?.. Мне вспомнился мой родной Кото-Вер[4]… холмы там действительно зеленые, а небо такое синее, какого, кажется, нигде и не увидишь. А еще всего час езды до моря… ты когда-нибудь видела море?.. Я уже плохо помню его, но мне кажется, что это было удивительно хорошо: идти по серому песку вдоль полоски прибоя. Там даже осталась моя двоюродная тетка с материнской стороны… или она троюродная? Так вот, в Орвиле я узнала, что в Кото-Вер строят больницу, и попросила министерство направить меня туда. Однако строительство должно было закончиться только к Новому Году, и поэтому меня направили пока в Нэшвил. Это небольшой шахтерский поселок, там всего один врач в поликлинике и один фельдшер. Врач решил взять длительный отпуск, и меня определили временно, вместо него. Когда я приехала сюда, я была ужасно разочарована: мрачные скалы вокруг, горизонта нет, леса — не лиственные даже, а хвойные, и вблизи городка припорошены угольной пылью… Но постепенно я стала обживаться: люди здесь очень дружелюбные, городок процветает, клиника, хоть и небольшая, но очень хорошо оборудована, есть начальная школа, в которой преподает учительница из Столицы… она тоже сирота, тоже училась по государственной стипендии, отрабатывает пять обязательных лет. Я с ней очень подружилась. Один из местных шахтеров, сын хозяина гостиницы, презабавный парень, ухаживает за ней. Думаю, все идет к свадьбе. Что касается меня, то не знаю, останусь ли я тут насовсем, но три обязательных года, думаю, доработаю. Получилось это случайно: меня банальнейшим образом подсидели. Можешь себе представить, когда подошел к концу срок двухмесячного отпуска прежнего врача, мне пришло из Столицы постановление, что отныне я назначена здесь на постоянное место! Тот врач попросту слинял, разорвав контракт, и выплатил неустойку. Думаю, нашел в Столице местечко потеплее… Сперва я разозлилась, но, по зрелому размышлению, не стала возмущаться. Здесь неплохо, но работа иногда бывает очень тяжелая: недавно, например, был обвал, двоих шахтеров завалило, и мы почти сутки их откапывали. Да, именно мы: я тоже там присутствовала. Фельдшерицу отпустила, она у меня старенькая, и с астмой. Что поделаешь, nobless oblige…
Но все равно здесь хорошо. Видела бы ты, какую чудесную квартиру мне дали. Под окном моей спальни растет рябина. Сейчас, осенью, листья покраснели: здесь холоднее, чем в Столице. Говорят, что снег ляжет в конце ноября и продержится до самого марта. Ну или уж до февраля точно. С нетерпением жду первого снегопада! И горячая вода есть, не в пример дому в Маринбурге. Правда, мебели у меня мало. Квач — это мой пес, помнишь, — обожает носиться по всей квартире, боюсь, что он может что-то сбить. Из комочка, который прекрасно помещался у меня на ладонях, он превратился в натуральное чудище неимоверных размеров. Окрестные шавки ходят на него всей бандой, потому что он пользуется очень большим успехом у женского населения, но мой герой всегда в выигрыше. Из-за этого обормота я, между прочим, до сих пор не решаюсь завести котенка.
Ну, подумаешь, Кото-Вер… Мне, кстати, пришло письмо оттуда. От тетушки Альберты. С содроганием прочитав весь этот набор местных сплетен, я решила, что, пожалуй, мне следует держаться подальше. Тем более, что восемнадцать лет назад она всеми правдами и неправдами открещивалась от того, чтобы взять меня к себе, а теперь, видите ли, возмечтала выдать замуж за своего великовозрастного обалдуя-сыночка… Не знаю, смеяться или плакать.
Теперь, наверное, приступаю к тому, что вообще заставило меня взяться за это письмо… последние месяцы мне не хотелось писать писем, но теперь, кажется, пора выговориться. Наверное, я начну издалека, а то трудно объяснить, чтобы кто-то еще, кроме меня, понял… Кристина, помнишь, как той, самой первой зимой в приюте, когда отключили отопление, мы все сбивались в кружок и рассказывали сказки о лете? О том, как оно придет и каким оно будет. У нас выходило, что буквально на каждом кусте распустятся цветы и ягоды — причем одновременно! — и солнце будет светить даже ночью, и можно будет загорать целыми днями, и ничего не делать. А самое главное, должно было быть очень тепло — я до сих пор помню, как не могла согреться ни днем, ни ночью под одеялом. И Кит тогда рассказал сказку об ученике алхимика… Помнишь? Злой и загадочный мастер разрешил мальчику открывать все двери, только одну не велел трогать… И как-то раз, когда мастер ушел, а была зима — такая же холодная как у нас — мальчишка не утерпел и открыл эту дверь, потому что ему очень страшно было одному в большом темном доме. А за дверью была сказочная страна, где в реках текло молоко (вот эта деталь, мне, кстати, никогда не нравилась, но, помнится, остальные были в восторге), а на деревьях росли не только фрукты, но и конфеты. И там мальчик долго-долго шел, с ним происходили разные приключения, а потом он нашел своих родителей, которые на самом деле давно умерли (кажется, в начале этой истории мальчик идет в ученики к алхимику как раз чтобы оживить родителей, но я не уверена…). Они еще не сразу вспомнили мальчика, потому что тот злой алхимик наложил на них какие-то чары, но мальчик нашел какой-то амулет, что-то сделал, и в итоге они все-таки вспомнили, и мальчик остался с ними и зажил счастливо…