Варвара Мадоши – Жертвы Северной войны (страница 12)

— Нет, что-то в этой идее есть, — задумчиво произнес Альфонс. — Бывают такие звери, которые способны откусить ножку у ребенка, не поморщившись… и выплюнуть. По свистку.

— Дрессированные, что ли? — удивленно спросила Мари. — Хочешь сказать, что из цирка сбежали?

— Нет, что ты… Ты что-нибудь слышала о химерах?

— Да, всякие слухи, — пожала плечами Мари. — Из того же ряда, что, мол, вирус северной язвы создали в Крете, как биологическое оружие, что фюрер Брэдли был инопланетным шпионом, что Лиор двадцать лет назад разрушили военные, чтобы создать философский камень, что… ну, в общем, чушь всякую, которую на кухнях повторяют. Ну вот, в частности, говорят, что секретные военные лаборатории занимались какой-то не очень разрешенной алхимией с целью вывода химер — мол, в качестве оружия. Бред сивой кобылы, по-моему… Тем более, что алхимия, кажется, живыми существами вообще не занимается — это отдано на откуп нам, медикам.

— Так и задумаешься, не был ли вирус северной язвы прислан нам из Креты… — задумчиво произнес Ал.

— Что? — Мари удивленно посмотрела на него.

— Да так, ничего, — вздохнул он. — Ничего особенного… Ладно, надо идти делами заниматься… Надо с родителями мальчиков поговорить. И с дядей и тетей Греты… Дай мне их адреса, пожалуйста.

— Думаешь, я тут за два года хоть один адрес выучила? — рассмеялась Мари. — Я свой-то адрес знаю только потому, что я зарплату через банк получаю, а там надо адрес обязательно вписывать. Сейчас, погоди, я тебе нарисую… — она встала из-за стола, с удивлением, между прочим, обнаружив, что за разговором они все подъели, и пошла в соседнюю комнату — за блокнотом и карандашом. Когда вернулась, Ал уже заканчивал убирать со стола.

— Только не вздумай мыть посуду, я тебя прошу! — засмеялась Мари. — Такое крушение моего представления о мужчинах, как о ленивых мужланах, я не переживу.

— Мыть посуду — это недолго, — пожал плечами Ал. — Хотя хозяин — барин, конечно. Напомни мне только, чтобы я тебе вечером сковородку почистил. В безобразном она состоянии, честно слово.

— И напомню, разумеется! А ты думал, забуду?

— Не думал… — Ал улыбнулся. — Ну ладно, мне пора… — он снял со спинки стула пиджак. — Надо зайти к Францу, поговорить еще с ним… Ах, да, я обещал тебе племяшек показать.

Он достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, вытащил из специального отделения слегка уже выцветшую фотографию (Мари решила, что ей не больше года). На фотографии была изображена большая группа очень похожих людей, Мари сперва даже слегка запуталась, кто тут кто.

Во-первых, там было трое взрослых. Ала она заметила сразу: он был самый высокий. Он безмятежно смотрел в объектив с левого края фотографии, по правую руку от лучезарно улыбающейся очень красивой женщины, платиновой блондинки с голубыми глазами. Мари решила, что женщине этой должно быть уже за тридцать, но выглядела она моложе — наверное, не старше самой Мари. Справа от нее стоял мужчина, в котором нетрудно было опознать брата Ала. Ростом он был, правда, значительно ниже (наверное, даже ниже своей жены, но Мари подумала, что в жизни это, наверное, не очень заметно: у него было крайне обаятельное лицо, которое так и дышала властностью… в хорошем смысле). Мари решила, что брат Ала очень хороший командир. И еще ей стало понятно, почему Ал так часто говорил о нем, и всегда с какой-то странной нежностью. Вероятно, этого Э. Элрика (она смогла вспомнить только инициалы, хотя была уверена, что Ал ей имя брата говорил) многие женщины сочли бы более красивым, чем его младший брат: во всяком случае, черты лица у него были тоньше. Но сама Мари никогда бы не смогла чувствовать себя спокойно рядом с таким человеком. Почему?.. Она не смогла бы четко сказать, просто такое вот ощущение появилось. Брат Ала улыбался в несколько вымученно: вероятно, потому, что на нем буквально повисли две совершенно одинаковые длинноногие девчонки лет одиннадцати-двенадцати. Одна из них была одета в короткую красную футболку и серые пыльные шорты, смятые «гармошкой», загорелые ноги исцарапаны. Другая, в легком летнем голубом платьице казалась подчеркнуто тихой и скромной, но Мари это не обмануло.

— Сара — это в голубом платье… Или в шортах?.. — Ал с озадаченно погладил бородку, вглядываясь в фотку через плечо Мари. — Вообще-то обычно Уинри заставляет их одеваться по-разному, я уже говорил, и Сара предпочитает платья, но не всегда… Вот кто из них как был одет в тот день, убей бог не помню…

Третью племянницу держал на руках Ал. Мари сперва решила, что это мальчишка, но потом рассмотрела «хвостик». Это тоже была маленькая блондиночка, чуть уменьшенная копия матери и двух своих старших сестричек. Ах да…от матери вся эта троица, насколько разобрала Мари, отличалась только цветом глаз: у них глаза были золотистые.

Мари подумала, что, несмотря на вымученную улыбку «главы семьи», все — и взрослые, и дети — выглядят очень счастливыми. Семья была снята на фоне цветущей яблони, за яблоней смутно белела не то стена дома, не то хозяйственные постройки. Еще Мари успела обратить внимание, что день жаркий, хоть и всего лишь весна: вон как легко одеты девочки, да и на Але — легкие брюки и светлая безрукавка. Стоящая в центре женщина — Уинри, да, он назвал ее Уинри — тоже в топике и в шортах. И только старший брат Ала — в строгом пиджаке с длинным рукавом, и, что самое странное, в перчатках. Ну да у каждого свои странности.

— Это прошлым летом снято? — спросила она.

— Да, — Ал кивнул. — Нас бабушка фотографировала. Сказала, что обязательно должна сфотографировать нас всей семьей, а то ведь мы сами никогда не соберемся. Она же заставила брата перчатки одеть. Сказала: «Представь, что ты нормальный человек».

Только Мари хотела спросить, что общего перчатки — пусть даже тканевые — в жару имеют с нормальными людьми, Ал добавил:

— Бабушка умерла осенью.

— Сочувствую…

— Все мы когда-то умрем. Ей было больше девяносто. Нам ее не хватает…

Ал аккуратно вытащил у Мари из рук фотографию, убрал ее обратно в бумажник и мягко сказал: «Ну все, мне пора идти». Потом аккуратно привлек Мари к себе и поцеловал ее.

А потом вышел.

Мари осталась в доме одна.

«Прям как настоящая жена!» — подумала она, и усмехнулась своим мыслям. Против всякого ожидания, чувство было приятным….

А потом снова вспомнила об этой книге, которую она видела у Ганса, и удивилась еще раз: «Кто бы мог подумать!»

Альфонс решил, что прежде всего надо будет зайти к Францу Веберу. Было еще очень рано, но, как он и ожидал, его бывший однополчанин уже не спал.

— А мы вас ждали, майор, — сказал он, встречая Ала на крыльце. — Думали, ночевать придете.

— Ну… вот, — Альфонс пожал плечами. — Переночевал в медпункте… Знаете что, Франц, во-первых, давайте на «ты», так проще, а во-вторых… я у вас ночевать не буду вообще. Перебираюсь к доктору Варди.

Брови на полном лице Франца слегка поднялись, выражая удивление.

— Сплетничать будут, Альфонс, — тихо сказал он. — Как бы чего не было… Все-таки ты инспектор.

— Мы женимся, — сказал Альфонс. — Как только так сразу. Так что пускай сплетничают, сколько хотят.

Если бы Франц жевал, он бы, вероятно, поперхнулся.

— Вы же со вчерашнего дня знакомы! — только и мог сказать он.

— Какая разница? — пожал плечами Ал. — Такие вещи сразу понятны. Или не понятны. Между прочим, когда ты меня вчера так к ней настойчиво отправлял, неужели ты…

— Я хотел, чтобы тебе рану как следует зашили, — буркнул Франц. — Кстати, как?..

— Не беспокоит, — сдержанно ответил Ал.

— А Мари — хорошая девочка, — сказал Франц. — Если у вас это серьезно, то я за вас рад.

— Еще как серьезно, — успокоил его Альфонс. — Можно сказать, серьезнее не бывает. Ну ладно, а теперь, когда мы обсудили мою личную жизнь, может быть, приступим к работе?

Для начала Ал с Вебером действительно посетили родителей всех детей. Он старался держаться корректно, вежливо, ни словом, ни жестом не напоминая о вчерашнем инциденте. Ему открывали, хотя из-за всех заборов, фигурально выражаясь, глядел страх. Оно и неудивительно. Непросто смотреть в глаза человеку, которому ты вчера грозил вилами. Но люди ко всему привыкают. Визит к Лаугенам Ал оставил на самый конец. Не столько из-за того, что это было самое сложное — в таком случае, напротив, врожденная нелюбовь бегать от всего неприятного побудила бы его, скорее, отправиться к ним в первую очередь, — а из-за того, скорее, что разговоры могли затянуться надолго. Староста на поле сегодня не пошел, как и многие другие мужчины в деревне.

Ал постучался в калитку в меру твердо, как и положено, и, не дожидаясь, пока кто-то появится в маленьком аккуратном садике, зашел. Дверь, разумеется, не запиралась — в Маринбурге вообще никто не запирал двери. Лаугены ждали его на веранде.

Они сидели там своеобразным фронтом, как бы приготовившись давать отпор. Ал сотни раз за время своей практики видел подобную картину. Фрау Лауген сидит в огромном кресле, герр Лауген стоит позади. Нет, конечно, в тех семьях, которые ему приходилось посещать (а посетил он множество) не обязательно были именно такие вот кресла, но суть оставалась неизменной. Он был чужаком, и чужаком, принесшим горе. От него отгораживались, и взгляды он неизменно встречал враждебные. Когда Ал был совсем юношей, можно сказать, даже мальчиком, его это очень сильно задевало. Но он всегда старался это прятать, даже, помнится, успокаивал Эда, которого тоже такие вещи трогали. Однако Эд с течением времени привык — по крайности, какую-то защитную шкуру нарастил, — а Ал по-прежнему ловил себя на том, что готов вздрагивать от каждого недоброго взгляда. Но взрослый мужчина тем и отличается от мальчишки, что способен с подобными вещами справиться… по крайней мере, так принято думать.