Варвара Еналь – Кусочек праздника в кармане (страница 3)

Еще одной колоритной личностью нашего двора был дворник – дед Мазай. Вообще-то его звали не Мазай, а Макар, а точнее – Макар Егорович, но за его любовь к братьям нашим меньшим мы его прозвали Мазаем. Правда, зайцев у него не было, но вместо них он вечно кого-то спасал: то кот на чердаке застрял, то этот же кот птенца какого-то потрепал. А когда пришло распоряжение местных властей очистить город от бродячих собак, то, дабы не стряслось ничего со всеми любимой дворовой овчаркой Багирой, дед Мазай забрал ее жить к себе. Багира быстро прижилась «в неволе», но вскоре родила 11 щенков, которых тоже надо было спасать. И посему дед Мазай свободное от работы время проводил на птичьем рынке, пристраивая бедолаг в хорошие руки.

Мы же потешались над незадачливым дворником, которому привалило такое счастье. И вообще дед Мазай был для нас злобным стариканом, который вечно ворчал и ругал жилконтору. А жилконтора была у нас самая что ни на есть лучшая на весь город! Именно благодаря ей наш двор считался образцовым. Чистота и порядок – всегда и везде! В любое время года. Кроме того, высаженные цветы, ухоженные деревья, всякие там кормушки-скворечники выкрашенные… ну не двор, а птичник – честное слово! По долгу службы всю эту чистоту и красоту приходилось поддерживать деду Макару.

Вот он и ворчал вечно: «Опять разнарядка из жилконторы пришла!» Нашей же ватаге ребят все эти цветочки были ни к чему. Поэтому, иногда от нечего делать, иногда от желания досадить Мазаю, а иногда просто без всякой цели, мы запросто могли проехаться караваном велосипедов по клумбам, лазили по деревьям и зачастую ломали их, а в неравном бою с воробьиным войском частенько не брезговали рогатками.

Соответственно, дед Макар нас тоже особо не жаловал за нашу «помощь»: то, поливая улицы, из шланга водой окатит, а то и метлой запустить может! Мы же вечно строили стратегические планы мести Мазаю, портили ему нервы и результаты трудов своими выходками, а также постоянно дразнили дворника и высмеи вали его бывалую шапку-ушанку, которая, казалось, одного года рождения с ним.

Как вы уже поняли, в свои тринадцать я не был примерным ребенком (невзирая на интеллигентную семью), а был одним из капитанов дворовой «банды», как нас окрестило местное «информбюро». И редко какая уличная драка или школьная разборка обходилась без моего непосредственного участия. Родителям мое веселое детство добавило немало седых волос, хоть они и применяли на мне все свои педагогические, дипломатические и военные таланты. Но эти таланты я оценил позже, гораздо позже…

Благодаря своей отличной памяти, в школе я слыл «хорошистом», и только математичка люто ненавидела меня. Впрочем, я ее не осуждаю, так как вполне заслуживал именно то, что имел. Но тогда я так не думал. Даже напротив.

Как раз закончилась вторая четверть, и я шел домой злой. Почему? Да потому что эта самая математичка испортила мне табель тройкой в четверти! Видите ли, контрольную работу я сорвал! Ну сорвал… и что? Портить из-за этого табель человеку? Ситуация усугублялась тем, что на носу был Новый год, и я знал, что сейчас начнутся мамины слезы, папины угрозы… В общем, праздники пойдут коту под хвост! Такая перспектива меня не сильно радовала, и я обдумывал варианты разрешения ситуации. Сначала самой подходящей мне показалась идея с «потерей» табеля или его «случайным» уничтожением. Но потом я выбрал более щадящий вариант – запрятал табель подальше, а родителям сказал, что забыл его в школе. Естественно, добавил, что заберу после каникул, а с оценками все в полном порядке.

И все было бы хорошо, но моя дорогая мамочка так старательно наводила чистоту в доме в канун Нового года, что нашла этот самый злополучный табель даже за батареей (хотя мне это место казалось совершенно беспроигрышным).

Ох и досталось же мне… и за тройку по математике, и за вранье! Не знаю, почему, но в тот момент мамины слезы вместо сожаления вызывали во мне только раздражение, а папины крик и угрозы вместо угрызений совести вызывали агрессию и досаду. В результате я сказал, что если им табель дороже сына – то пусть с ним и остаются, а я ухожу! И ушел! На ночь глядя и громко хлопнув при этом дверью. Куда идти – я совершенно не знал. Сначала наматывал круги по району, дрожа от холода и злости, а когда окончательно замерз, решил пойти к своему другу Юрке. Но тут я подумал о том, что если меня и будут искать, то в первую очередь как раз у Юрки, поэтому от посиделок у лучшего друга пришлось отказаться.

Я бесцельно бродил вокруг двора, когда вдруг увидел, что на нашем катке кто-то скребется. Я притаился и с удивлением разглядел нашего дворника Макара, который чистил широкой лопатой каток, а потом заново заливал его водой из длиннющего шланга.

«Чего это он среди ночи на катке возится? Это же не его территория. Это вообще пустырь. Зачем ему здесь убирать?» С такими мыслями я побрел дальше. Немного покрутился у елки в нашем дворе, прячась под ней от ветра. Это была высокая старая ель. На ней уже висело несколько гирлянд – это народ перед Новым годом украшал ее чем кому не жалко. А еще у нас к Рождеству развешивали на елке деревянные игрушки – зверей, птиц и еще конфеты.

Особенно конфеты нас всегда радовали! Нет, все-таки замечательная у нас жилконтора – о детях беспокоится! Кстати, игрушки эти деревянные исчезали всегда так же быстро, как и конфеты, но никто не жаловался. На следующий год, в Рождество, всегда появлялись новые игрушки. Да, и вот что удивительно: никто никогда не видел, кто и как эти игрушки и конфеты развешивает. Поэтому все говорили, что это делает Дед Мороз!

Смешно, конечно. Но людям нравится верить в Деда Мороза…

Ближе к ночи мороз крепчал. От холода я почти не чувствовал пальцев на ногах и руках, но домой не шел – это бы означало мою полную капитуляцию, чего я допустить никак не мог. Вдруг мой взор привлек огонь, видневшийся в конце двора. Там находилась так называемая сторожка, представлявшая собой хозяйственное помещение дворника. Мы называли ее «бункером». Я подошел ближе и увидел Макара Егоровича, сидевшего у костра в своей глупой шапке и задумчиво смотрящего на огонь. Он что-то бормотал себе под нос.

– С кем это ты разговариваешь, Егорыч? – ничего лучше спросить я не придумал.

Он обернулся, поглядел на меня и устало ответил:

– С птицей-синицей. Вот, видишь, лапу ей перебило, я отходил, теперь отогреваю в сторожке. Ничего – поправится…

– Вот чудак ты, Егорыч – с птицами разговариваешь!

– А ты что это тут делаешь? Не поздновато ли для прогулок? – он улыбнулся во весь рот. – Мне слышалось, что и ты с кем-то беседу вел…

Я и вправду до сих пор мысленно вел баталии с родителями, и лучшие свои изречения проговаривал вслух.

– Да я так… сам с собой…

– А! Так, значит, с собой говорить можно, а с птицами нельзя? Что, значит, считаешь себя более важной птицей, чем синица?

Я не нашел что ответить.

– Да ты садись, погрейся, а то вон сосульки уже под носом выросли, – Егорыч подвинулся и освободил мне место у костра.

Некоторое время мы сидели молча. Немного отогревшись, я осмелел.

– Слышь, Егорыч, а что это ты делал там, на катке? Что, опять разнарядка из жилконторы?

– Угу, – старик с удивлением посмотрел на меня, затем снял с себя свою бывалую ушанку и надел мне на голову. – Уши отморозишь, следопыт!

Ушей я и правда уже не чувствовал, так что особо не возражал.

Мне нравилось, что дед меня ни о чем не спрашивал. Но мало-помалу я выболтал ему всю свою обиду на родителей. Он внимательно слушал.

– Шел бы ты домой, сынок. Любят они тебя, – старик многозначительно на меня посмотрел.

– С чего это ты взял, что они меня любят?

– А с того и взял! Вот проживешь с мое на свете – сам поймешь! А впрочем, дело твое личное… Я вчера видел, как твой отец новый велосипед домой тащил – небось, тебе под елочку. Ждешь ведь! А ты вот своим родителям какой подарок приготовил? Никакого? А они ничего от тебя не ждут, разве что – доброты немного.

Я нахохлился, как воробей, но не проронил ни слова. Подарка у меня действительно не было. Но я вдруг вспомнил, как мама всегда радовалась моим детским рисункам и поделкам, ну и хорошим оценкам тоже.

– Шел бы ты домой. А у меня еще дела есть, – повторил Егорыч. – Вон, качели детские поломались. Завтра надо отремонтировать, а то каникулы ведь, а ребятне кататься не на чем будет…

Неожиданно меня вдруг охватило жгучее чувство стыда. Как никто другой, я-то знал, кто сломал качели. Это мы вчера на них баловались. Но качели явно не были предназначены для таких великовозрастных балбесов, как мы с Юркой. Признаться в этом дворнику я, конечно, не мог, но вдруг как-то выпалил:

– Может, помочь?

Дворник вздохнул.

– Ну помоги, коли не шутишь. Пойдем в сторожку, доску выберем.

Я зашел в «бункер» и увидел, что, помимо метел, лопат и шлангов, там много инструментов, деревянных заготовок и еще куча всякого добра. Мне такие мес та нравились, и я с интересом начал все разглядывать под тусклым светом единственной лампочки. Тут я неудачно оступился в полумраке и, споткнувшись о какой-то ящик, чуть не упал. Желая поставить все на место, я подвинул назад тот самый ящик, о который споткнулся, и мой взгляд уперся в его содержимое – это были вырезанные из дерева, разукрашенные красками фигурки птиц и зверей, в углу ящика лежал сверток – пакет с конфетами.