Варвара Еналь – Кусочек праздника в кармане (страница 2)
Татьяна сжалась. Какое уж тут почтение, если она не приезжала к матери несколько лет? И никакие телефонные разговоры и денежные переводы не смогут ее оправдать… Тем более что мать наверняка не тратила ни копейки из присылаемых денег. Она рассылала их, Таня почти уверена, по детским домам и монастырям – молилась и за нее, и за отца. Отец… При мысли о нем Таня почувствовала, как старая обида, свернутая клубком где-то в глубине души, поднимает свою большую, змеиную голову.
Отец пропал, когда ей было пять лет. Просто ушел на работу, махнув им с мамой на прощанье большой, жилистой рукой, и… не вернулся домой. Его искали всем городом, по больницам и моргам, по знакомым и знакомым знакомых. Не нашли. Мать думала, что он потерял память. Таня же подозревала, что у отца просто не хватило духу объявить матери о другой женщине – она не верила, что люди пропадают просто так. Тем более что за полгода до этого Ленкин отец тоже ушел из семьи.
Наверное, папы уже нет в живых. Сейчас уже не имело значения, по какой причине он пропал. Бальзам времени затянул рану. И лишь иногда, в дождливую, ненастную погоду, она слегка ныла где-то в области сердца.
…Вот это было непонятно. Не пре-лю-бо-действуй, это как? Бабушка придет, спрошу у нее…
Татьяна глухо рассмеялась. Пожалуй, она оставит это без комментариев.
…Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего. Вроде ясно, а вроде и нет. Наверное, это про вранье. Таня виновато посмотрела наверх. Ну да, обманывать случалось. Но сейчас – она вылила суп в раковину – это последний раз, честное октябрятское…
Наверное, и это было. Татьяна копалась в памяти. Не может быть, что за всю жизнь никого не оговорила. Что ж, простите, что не вспомнила, простите, если было.
…Нет, ну вот откуда они там наверху все знают? Таня вздохнула. Да отдаст она Лене ее ластик. Не крала она, а просто посмотреть взяла…
А вот это вообще у нас в крови. Нам бы урвать на халяву, поднять то, что плохо лежит, и почему-то всегда кажется, что все кругом лежит плохо! И разве Таня считала воровством принесенную с работы пачку бумаги или ручку?
…Десятая заповедь показалась нелепой. Не желай дома, раба, осла… Глупость какая! Во-первых, рабов уже давно нет, ослов тоже, они же не в деревне живут. А дом ближнего… Ну, ближе всех ей Ленка. Но ее квартиры она точно не желает. Чего там желать-то? Мама говорит, что они едва концы с концами сводят…
Чужих ослов Татьяне и сейчас не нужно было. А вот чужого мужа она очень даже желала. Так желала, что напролом шла к своей цели. И почти получила свое, но чужой муж, к счастью, так и остался чужим.
…Так, ну что там осталось? Таня ерзала на стуле. Ее, наверное, девчонки уже заждались. И точно, хлопнула дверь Ленкиной квартиры, значит, она через секунду будет здесь. «Не убивай». Ну, она же говорила, что убивать комаров не надо. Ну, жалко же их, маленьких таких. Я не буду больше. Таня быстро закрыла книгу и понеслась в прихожую. Никогда не буду…
Шестая заповедь. Не стоит обманывать себя и говорить, что не заметила ее сразу. Она самой первой попалась на глаза. Ведь один раз в жизни она убила кого-то побольше комара. А оправданий было много… Третий курс, двадцать пятое января. И день ее рождения, и именины, и главный студенческий праздник – голова начала болеть еще с вечера, словно предчувствуя, что ждет ее на следующее утро. Память тоже, кажется, болела, потому что вспомнить, почему Витя Рогов, очкарик и ботаник, два года ждавший хотя бы какого-то расположения от нее, лежал рядом, никак не получалось.
Выздоровела память только недели через три… Решение было быстрым. Витя ничего и не узнал. Мама тоже. Но разве согласилась бы Таня променять свою развеселую московскую жизнь на унылое существование в провинции, с ребенком от нелюбимого мужчины? Ну конечно же нет! Наверное, нет…
Сотни девиц оказывались в таком положении, и все точно так же решали эту проблему. Не все, хмуро возразила совесть. Лена оставила ребенка и вышла замуж. Пускай тот брак не сложился, пускай распался второй, зато целых три пары ног бежали встречать ее после работы. А кто встречал Таню, кроме всегда недовольной консьержки? Тогда, в институте, казалось, что жизнь, интересная, насыщенная, еще впереди.
Она и сейчас, в тридцать пять, впереди, только вот наполнена эта жизнь чем-то не тем. Работа лишь делает вид, что ты ей нужна… А все могло быть по-другому… Как Таня ненавидела эти слова, как всегда боялась и избегала этих мыслей о своей непрожитой жизни! Бессмысленно и глупо строить из частичек «бы» несуществующий дом: как бы звали ее малыша, где бы они жили, сколько бы ему было лет… Шестнадцать, мгновенно подсчитали там, внутри. И жил бы он, конечно, тут, у мамы, где же еще? При мысли об этом почему-то нечем стало дышать. Да, колодец маминой души был до краев наполнен заботой, и она была бы счастлива вдоволь напоить кого-то оттуда. И, быть может, сейчас не было бы нужды откачивать ее утонувшее в нерастраченной любви сердце…
И неизвестное, незнакомое доселе Тане чувство вдруг больно ущипнуло ее. Оказывается, оно причиняло физическую боль. Оказывается, оно не имело ничего общего с уколами ее вечно заспанной совести. Ее обдало жаром. Раскаленная, огненная лава внутри кипела и металась, ища выход. И была только одна вода на свете, способная потушить этот пожар. Слезы быстро-быстро побежали по клеточкам маминого пледа… И, опустошенно проваливаясь в сон, Таня явственно почувствовала, как кто-то целует ее в макушку.
Показалось, что скрипнула входная дверь.
«Папа», – подумала Таня. И точно, большой, усатый мужчина вошел в комнату и сел рядом. Улыбнувшись, взял ее за руку, и какое-то время они просто молчали, пока его ладонь не стала совсем маленькой. Тогда Таня взяла крохотного мальчика на руки и долго качала, прижимая к сердцу.
Проснулась Таня от звонка мобильного. Может, из больницы? Что там? Маленькое чудо или огромная бездна?
Но цифры высветились московские. Ошиблись. Таня отыскала в сумке блокнот с записанным номером и позвонила в регистратуру сама. Состояние стабильно тяжелое. Динамика? Ну, если только совсем незначительная. Все-таки чудо – решила Таня. Пусть незначительными, мелкими шагами, но мы пойдем от бездны прочь, да, мама?
Уже совсем вечер, пора собираться в церковь.
Храм еще издали приветствовал ее мягким, почти домашним светом из окон. Внутри было многолюдно и оживленно. Алтарник в белом облачении читал что-то перед большой иконой Рождества Христова, украшенной еловыми ветками и свежими цветами. Прихожане неспешно прикладывались к ней и проходили дальше. Женщины, раскрасневшиеся с мороза, в легких разноцветных платках, трижды расцеловывались при встрече и шепотом справлялись о делах и здоровье. Мужчины, торжественные, немного суровые, молча ожидали начала.
Таня всматривалась в эти светлые, незнакомые лица, чуть исхудавшие после поста, и с удивлением осознавала, что настоящий праздник тут, вот у этих людей. Они слегка придерживали его в себе, будто поводьями, – служба кончится, и еще будет много-много времени для веселья и застолья, – но он все равно просвечивал через каждую морщинку, через каждую трещинку на их коже. И этим праздником они были готовы делиться с каждым, даже случайно зашедшим, – ты только подставь свою душу, и маленькие искорки духовной радости посыплются туда, как наколядованные конфетки…
Тане показали, где начинается очередь на исповедь, и она послушно встала туда, удивленная, притихшая. Двигалась очередь медленно, и непонятно было, как все эти люди успеют пройти до начала службы. Становилось душно, и узел платка все ощутимее давил на шею. Как-то некстати вспомнилось, что она ничего не ела с утра. Сумки с продуктами так и остались стоять в коридоре.
«Надо было медсестрам их оставить, накрыли бы стол», – с сожалением подумала Таня. Ее вдруг замутило, и она двинулась к выходу сквозь толпу, чтобы подышать.
Вышла на улицу и вдохнула искрящийся, праздничный воздух. Ослабила наконец узел платка и взглянула наверх. На темном, шелковом небе мерцали нарядные звезды. Танцевали ликующие снежинки. И если прислушаться, то наверняка услышишь, как ангелы поют. Отломить бы кусочек этой картинки, сунуть в карман и носить с собой! А в мрачные, смутные дни отыскивать осколок где-то на дне и, оставляя мелкие порезы на пальцах, доставать, чтобы ярким светом
Татьяна постояла еще немного и посмотрела на светящиеся окна храма.
Ольга Глембоцкая
Дед Мазай и птицы
Холодной январской ночью я ехал в полупустом вагоне навстречу городу моего детства. Мои попутчики давно спали, а я, чтобы не проспать свою ночную двухминутную остановку, сидел прислонившись к замерзшему окну купе, в ожидании встречи с таким родным для меня городом. И так же быстро, как проносились мимо огни полустанков, в моей памяти мелькали воспоминания о самом лучшем в жизни Рождестве…
Я вырос в небольшом городке, один из дворов которого составляли полукругом четыре больших дома.
Наш двор был похож на отдельное государство или на сцену театра с хорошо всем знакомыми актерами. Конечно, не все были знакомы друг с другом лично, но наглядно я мог описать каждого жителя нашего «государства», а уж если нужна какая информация о ком-либо – то всегда можно обратиться в «информбюро» – так мы называли с ребятами «творческий коллектив» бабушек, что восседал на длинной лавке под раскидистым тополем. От их зоркого глаза не уходило ничего. И перипетии личной жизни каждого жителя нашего двора им были известны «от и до». А если кто-то по каким-либо соображениям старался скрыть свою личную жизнь от «информбюро», то тут включались творческие способности данного коллектива, и уж потом не обижайтесь!