Варвара Андреевская – Записки куклы (страница 3)
Последние слова Наты ободрили меня, я ухватилась за них, как утопающий за соломинку…
Мне почему-то начало казаться, что это будет непременно так; при одной мысли о возможности жить прежнею жизнью, я уже считала себя почти счастливою; что же касается Наты, то она как будто мало на это надеялась и, печально склонив головку, смотрела на меня полными слез глазами.
— Барышня, вставать пора! — окликнула ее горничная. — Да вы уже не спите!
— Давно, — отозвалась Ната.
— Что так?
— Скучно, Надя, ужасно скучно.
— Чего?
— Не хочется расставаться с Милочкой.
— Может быть, не расстанетесь, может быть, ваши билеты выиграют, кроме того, я еще возьму для себя последний билет, который остался, вы ведь обещали мне его… Если он выиграет, то, конечно, подарю вам опять Милочку.
— Спасибо, Надя, большое спасибо, но ведь все это только… если… а если нет?
— Во всяком случае, плакать и горевать раньше времени не следует; старайтесь быть покойною духом и надейтесь.
Ната молча покачала головой.
К завтраку приехала Сонечка Лебедева, Таня Томилина и еще две какие-то девочки.
Посреди зала поместили большой круглый стол, покрытый скатертью, и начали расставлять все предназначенные к выигрышу предметы, в числе которых находилась и я.
— Ах, а билеты-то на выигрыши мы забыли привесить! — вскричала Сонечка и, достав из лежавшего тут же на столе мешочка несколько бумажек с различными номерами, принялась привешивать их на каждую вещь.
Благодаря тому, что я всегда присутствовала на уроках Наты, которая, как уже сказано выше, учила меня всему тому, чему сама училась, я умела читать цифры безошибочно, — мой номер был 44. Сонечка приколола его булавкой к пышному рукаву моего шелкового платья и посадила меня на самое видное место, как заманчивый и главный выигрыш.
Через час все гости съехались; наступило полное оживление. Маленькая публика болтала без умолку, шуткам, смеху и веселью не было конца.
— Что-то я выиграю, что-то мне достанется, досадно, ежели пустой билет. Когда же, наконец, начнется? — слышалось отовсюду.
Ровно в два часа в дверях зала, наконец, показалась Вера Ивановна. Увидав ее, дети сразу догадались, что торжественный момент наступает, и затихли.
Она держала в руках большую фарфоровую кружку, наполненную скатанными в трубочки билетиками.
— Пускай самый маленький человечек из всех присутствующих вынимает, а я стану громко читать номера, — сказала она, обратившись к детям, и знаком руки подозвала к себе братишку Сони, Левушку — премиленького четырехлетнего мальчугана, который остался очень доволен возложенным на него поручением и с сияющим личиком выдвинулся вперед.
Начался розыгрыш. Каждый раз, когда мальчик опускал ручонку в фарфоровую кружку, сердце мое то замирало, то билось ускоренно.
— Пустой, пустой, номер 24, пустой, пустой, пустой номер 6! — и так дальше громко, отчетливо повторяла Вера Ивановна.
Боже мой, что за страшные, что за ужасные муки переживала я в то время, — никакое перо не в состоянии описать их! Я чувствовала, что меня бросает то в жар, то в холод, что в глазах начинает делаться темно, что я не в состоянии ничего соображать… ничего думать.
— Номер 44! — раздался вдруг голос Веры Ивановны.
Я сразу пришла в себя, сразу опомнилась, но при этом бедное измученное сердечко мое забилось так сильно, что я боялась, чтобы оно не выпрыгнуло.
— Моя, моя… Я выиграла Милочку! — послышался в ответ чей-то пискливый детский голос, и к столу подошла девочка лет восьми, с большими черными глазами, которые показались мне далеко не такими добрыми и ласковыми, как глаза моей Наты. Вера Ивановна молча сняла меня со стола, чтобы передать ей.
Девочка сделала реверанс6 и с торжественной улыбкой вернулась на прежнее место.
Что было дальше, кому какие игрушки достались — не знаю, не помню… да меня это и не интересовало; я чувствовала только одно: что мне скучно, скучно и скучно расставаться с Натой, которая стояла в противоположном углу и казалась такой бледной, такой задумчивой, что просто на себя не походила!
Глава третья
У Мани
Когда розыгрыш остальным игрушкам кончился, Маня — так звали мою новую госпожу — бережно завернула меня в большой лист газетной бумаги и понесла домой.
— Луиза Карловна, хотите посмотреть, какую чудную куклу я выиграла? — обратилась она к гувернантке, которая встретила ее в прихожей.
— Покажите.
Маня поспешила развернуть бумагу.
— Ах, какая славная кукла! — заметила гувернантка, разглядывая меня со всех сторон. — Знаете, говоря откровенно, я еще никогда ничего подобного не видывала.
Маня самодовольно улыбнулась.
— Сегодня ты ляжешь спать здесь, на диване, — сказала она мне, — а со временем мы устроим для тебя кроватку.
И затем довольно небрежно бросила меня на диван, который стоял в детской и на котором мне предстояло провести целую ночь, без подушек, без одеяла, да еще вдобавок затянутой в парадное платье. О сне, конечно, не было помину; я лежала с открытыми глазами, не переставая думать о моей милой, дорогой Нате, о недавней жизни с нею и о том, как предстоит теперь коротать дни у Мани.
Таким образом время протянулось до самого рассвета; но вот, наконец, старинные часы, висевшее на стене в столовой, пробили восемь. В доме началось оживление: сначала поднялась прислуга, потом господа, Манечка встала последней.
— Вы сегодня что-то заспались, — ласково упрекнула ее няня, — вставайте скорее, через полчаса придет учительница музыки.
Маня поспешно соскочила с кровати.
«Подойдет ли она ко мне, поцелует ли, скажет ли какое-нибудь ласковое слово, как, бывало, делывала Ната?» — подумала я, стараясь взглянуть на Маню умоляющими глазами и напомнить о себе.
Но Маня не сделала ни первого, ни второго, ни третьего: ей некогда было возиться со мною, она едва успела надеть платье, как горничная доложила о приходе учительницы музыки.
Начался урок.
До моего слуха долетали звуки знакомых детских пьесок, тех самых, которые играла Ната, сажая меня тут же в комнате для того чтобы затем, когда учительница удалялась, водить мои ручки по клавишам и заставлять играть вместе с нею, толкуя все то, что ей самой толковала учительница.
Маня этого не сделала; я продолжала лежать на прежнем месте до тех пор, пока, наконец, она, уже часа два спустя после завтрака, вздумала подойти ко мне.
— Дай-ка я тебя переодену, — сказала девочка, — жаль таскать такое превосходное платье. И, сняв с меня изящный костюм, хотела отворить комод, чтобы вынуть оттуда мой будничный капотик, как ее зачем-то позвала мама.
Я снова была отброшена в сторону и по всей вероятности совершенно забыта, потому что прошло очень много времени, а Маня все не возвращалась.
Няня между тем принялась за уборку комнаты.
Взглянув на меня, она только головой покачала.
— Натерпишься ты, сердечная, много у нашей барышни, — проговорила добрая женщина, и переложив меня на стул, стала сметать пыль с дивана и с лежавшего на нем моего парадного платья.
Слова няни оправдались: в доме Манечки мне пришлось порядочно натерпеться горя.
Маня обо мне нисколько не заботилась, я надоела ей очень скоро, точно так же, как и остальные игрушки. Сначала она еще хотя изредка занималась мною, одевала, причесывала, но потом перестала даже спрашивать, где я, что со мною. Я продолжала лежать около шкафа, без платья, в одном белье; волосы мои спутались, лицо, шея, руки покрылись пылью, а на глазах даже завелась паутина, через которую я почти ничего не могла видеть.
Сколько времени пришлось мне жить такою печальною жизнью — не знаю, помню только, что в общем было очень скучно.
— А где та кукла, которую ты выиграла в лотерею у Наты, помнишь? — спросила однажды Маню ее мать.
Маня опустила глаза и сконфузилась.
Мама повторила вопрос.
— Я сама не знаю, где она… — тихо отозвалась девочка.
Мама укоризненно покачала головою и, войдя в детскую, принялась меня разыскивать.
— Разве можно так относиться к вещам, — заметила она, наконец увидев меня лежащею около шкафа, — такая превосходная кукла, и посмотри, на что она сделалась похожа? Если ты не хочешь играть с нею и обращаться как следует, то я сегодня же подарю ее Параше, дочери нашего дворника; Параша добрая девочка, она будет беречь Милочку, любить и лелеять.
— Нет, мама, — возразила Манечка, — мне жаль отдавать такую дорогую куклу Параше.
— Тогда надо уметь обращаться с нею, изволь сию минуту привести ее в приличный вид, тем более что сегодня, после обеда, приедут твои кузины, которые, наверное, пожелают ее видеть.
Слова эти были сказаны так строго, что Маня не смела возражать.
Нагнувшись к полу, она подняла меня за рукав рубашки двумя пальчиками, держа далеко от себя, чтобы не запылиться, положила на стул, сняла со стены полотенце и начала колотить меня им по голове, по лицу, по всему туловищу, — пыль летела столбом.
Это продолжалось довольно долго. Маня колотила меня так сильно, что иногда даже чувствовалась боль, но я не смущалась, потому что мне очень было бы неприятно показаться гостям в виде замарашки.