Ваня Жуков – Родные лица (страница 1)

Ваня Жуков

Родные лица

Кенай убил ягуара, когда ему было шестнадцать. Об этом в племени говорили так часто, что Таха выучил эту историю наизусть, хотя сам тогда ещё не родился. Как копьё сломалось. Как зверь прыгнул на брата. Как Кенай голыми руками схватил ягуара за горло и душил, пока тот не затих. Как шкуру потом принесли в деревню, и она была длиннее роста самого высокого воина. Таха любил эту историю. Но больше всего он любил, когда Кенай рассказывал другое.

– А помнишь, как ты упал в реку?

– Я не падал, – Кенай усмехался, сверкая белыми зубами. – Я нырял за черепахой.

– И черепаха тебя победила?

– Черепаха была большая. Все думают, что черепаха медленное и неуклюжее животное, это не так. Говорят, что она может обогнать зайца.

Таха хохотал, зажимая рот руками, чтобы не разбудить мать. Они сидели у костра, когда все уже спали, и Кенай рассказывал не про подвиги, а про свою дурость. Про то, как заблудился в лесу в двенадцать лет и три дня ел жуков. Про то, как пытался приручить обезьяну, и она украла у него набедренную повязку. Про то, как впервые пошёл на охоту и промахнулся по тапиру с трёх шагов.

– И что они тебе сделали?

– Посмеялись. И я посмеялся. А потом научился попадать.

Таха слушал и думал: вот оно. Великий воин – это тот, кто всему научился. Может, и у него есть шанс.

Утром Кенай разбудил его, дёрнув за ногу.

– Вставай. Солнце уже встало, а ты лежишь, как дохлая рыба.

Таха открыл глаза. В хижине было серо, солнце только начало пробиваться сквозь щели. Мать ещё спала, отец ушёл затемно – слышно было, как он строгает дерево у входа.

– Куда?

– В лес. Хватит лежать как беременная лама. Пойдёшь со мной.

У Тахи ёкнуло сердце. Кенай никогда не брал его в лес. Только на охоту за мелкими зверьками, только рядом с деревней, только «не отставай и не мешай». А тут в лес. Просто так. Он вскочил, натянул набедренную повязку, схватил дудку.

– Дудку оставь, – сказал Кенай. – В лесу дудка не нужна. Там слушать надо, а не играть.

Таха послушно положил дудку на циновку. Выбежал за дядей.

Лес встретил их как долгожданных гостей. Где-то кричали птицы, шуршало в листве, пахло прелой листвой и цветами. Таха шёл за Кенаем и старался ступать туда же, куда ступал он. Но всё равно то и дело хрустели ветки под ногами.

– Смотри, – Кенай остановился и показал на землю. – Видишь?

Таха присел. На влажной земле были отпечатки – широкие, с копытцами.

– Тапир, – сказал Кенай. – Прошёл ночью. Видишь, следы уходят туда. Он шёл к воде.

– А как ты понял, что к воде?

– Вода – там. – Кенай махнул рукой в сторону, откуда доносился едва слышный шум. – Он всегда идёт по прямой, если хочет пить. Если бы он искал еду, петлял бы.

Таха смотрел на следы и пытался запомнить. Как они выглядят, куда направлены, глубокие или нет.

– А ты когда-нибудь промахивался? – спросил он.

– Вчера, – серьёзно ответил Кенай.

– Врёшь.

– Честно. Промахнулся по индюшке. Она была слишком быстрая и наглая. Только никому ни слова.

Таха засмеялся. Кенай улыбнулся краем рта и пошёл дальше.

Они вышли к небольшому ручью. Вода была прозрачная, на дне виднелись камни и коряги.

– Садись, – сказал Кенай. – Смотри.

Он подошёл к воде, замер. Потом резко сунул руку в ручей – и вытащил рыбу. Она билась в его пальцах, серебряная, с розовыми жабрами.

– Как ты?.. – выдохнул Таха.

– Долго учился. – Кенай бросил рыбу на берег. – Теперь ты.

Таха подошёл к воде. Смотрел, смотрел – ничего не видел. Только камни и тени. Сунул руку – пусто.

– Не вижу, – сказал он.

– А ты не смотри. Чувствуй. Рыба не там, где видно. Рыба там, где должно быть тепло. Или холодно? Я сам не помню. Просто знаю.

Таха попробовал ещё раз. Ещё. Рука замёрзла, пальцы онемели. Ничего.

– Ничего, – сказал Кенай. – Через год научишься. Или через два. Я долго учился, где-то года три.

– Три года?

– Ну, я был глупый. Ты умнее.

Он подмигнул и пошёл дальше вверх по ручью. Таха побежал за ним, забыв про рыбу.

К вечеру они вернулись в деревню. Кенай нёс двух тетеревов, которых подстрелил из духовой трубки, и большую рыбину. Таха нёс только груз новых знаний. У входа в деревню их встретила мать Тахи. Посмотрела на брата, на сына, на добычу.

– Живы? – спросила она.

– Живы, – ответил Кенай.

– Он не мешал?

– Мешал. Топал как тапир. Но научится.

Мать вздохнула, но в глазах её было тепло. Она забрала у Кеная птиц и пошла к очагу.

Таха хотел убежать к себе, но Кенай окликнул:

– Завтра пойдёшь снова?

Таха обернулся. Сердце стучало где-то в горле.

– Можно?

– Можно, – Кенай хлопнул его по голове – слегка больно, как всегда. – Но если будешь топать, оставлю тебя рыбу ловить. На целый день.

Он улыбнулся и ушёл к своему костру. Таха стоял и улыбался в темноту.

Ночью он лежал на циновке и смотрел в потолок. Рядом спала мать, за стеной кашлял отец. Где-то в деревне перекликались собаки. Таха вспоминал сегодняшний день. Ручей, рыба, следы тапира. Как Кенай показал ему, как отличать съедобные коренья от ядовитых. Как научил слушать лес – не ушами, а позвоночником.

– Там, где тихо, – сказал Кенай, – там опасно. Зверь или враг. Лес никогда не молчит. Если замолчал – значит, кто-то пришёл.

Утро начиналось с первыми лучами солнца, с женских голосов. Таха просыпался от них – тонких, тягучих, перекликающихся через всю деревню. Они звали детей, ругали собак, обсуждали вчерашний дождь. Где-то уже стучали песты – женщины толкли сушеный маис, готовили тесто для лепёшек. Запах кукурузной муки смешивался с дымом и сыростью. Мать Тахи сидела у очага, раздувая угли. Её руки, в мелких шрамах от ножей и ожогов, ловко лепили толстые лепёшки. Она бросала их на горячий камень, и они начинали пузыриться, покрываться коричневыми пятнами.

– Вставай, – говорила она, не оборачиваясь. – Поешь и пойдёшь со мной.

Таха садился, тёр глаза. За стенами хижины уже кипела жизнь – слышно было, как старики кашляют у своих костров, как дети визжат, гоняя кур. Он брал лепёшку, горячую, обжигающую пальцы, и выбегал наружу.

Деревня стояла на склоне холма. Хижины – глинобитные, с крышами из пальмовых листьев – лепились друг к другу, как уступы. Между ними вились тропинки, вытоптанные до твердокаменной земли. В центре – площадь, где по вечерам разжигали большой костёр. Там же стоял каменный столб, покрытый резьбой. Лица, змеи, какие-то знаки, которых Таха не понимал. Женщины уже уходили в поле вереницей, с корзинами за спиной, с младенцами за пазухой. Они спускались по тропе вниз, туда, где начинались бесконечные ряды кукурузы, выше человеческого роста.

Мать окликала Таху:

– Не стой! Идём.

Он бежал за ней, на ходу доедая лепёшку.

Кукурузное поле пахло зеленью и влагой. Стебли стояли стеной – густые, шуршащие, с тяжёлыми початками, из которых торчали волосы. Таха пробирался между ними, раздвигая листья руками. Они хлестали по лицу, оставляя мелкие порезы. Женщины работали молча. Пололи, пригибали стебли, проверяли початки. Иногда перебрасывались короткими фразами – о дожде, о детях, о том, какой урожай в этом году. Таха помогал носить воду. Большой глиняный кувшин он обхватывал двумя руками, прижимал к груди и шёл по узкой тропе к ручью. Ноги вязли в грязи, кувшин норовил выскользнуть. Один раз он упал, расплескал полкувшина Женщины смеялись. Не зло, а по-доброму.