Вальтер Моэрс – Румо, или Чудеса в темноте (страница 42)

— Кто такой дуэлянт?

— В дуэлянты идут, если нечего терять, или если не боишься смерти, или если крыша поехала. Корама подтолкнуло и то, и другое, и третье. Профессиональные дуэлянты участвуют в дуэли вместо того, кто платит, понимаешь? Дерутся за другого. И получают деньги.

— Увлекательная работа!

— Можно и так сказать. Скучать не приходилось. Вот уйдет отец, а ты не знаешь, вернется он вечером или нет. То придет со стрелой в ухе, то с обломком сабли в спине. И не сказать, чтоб он много зарабатывал. Кто угодно мог позволить себе нанять дуэлянта, иной раз сторговавшись за кусок хлеба с маслом. Частенько на дуэли дрались два наемника, пока сами забияки делали ставки. А вызывали друг друга на дуэль в те времена из-за всякой ерунды. Не реже, чем раз в неделю, мне выпадал шанс второй раз осиротеть.

— Счастливое детство, ничего не скажешь!

Урс рассмеялся:

— Ну, было не так уж плохо. Зато весело. Ребенок несчастен, только если ему скучно. Что расстраивало — так это еда. Корам разбирался в еде и готовке примерно как… ты!

— Ну, спасибо.

— Серьезно говорю, это был ужас. Он клал сахар в суп, и все такое, понимаешь? Те еще помои. Как только я чуть подрос, начал сам готовить, и, знаешь, мне нравилось. Я стал поваром.

— Ясно.

— Но что еще хуже — дуэлянт из Корама был так себе. Немного умел фехтовать, чуток — стрелять из лука, самую малость — метать ножи. Всего по чуть-чуть. Выручало его упорство. Подумаешь, стрела в ухо попала — не бежать же домой! Получив глубокую рану, он не падал на землю, не стонал и не звал доктора — его и десяток ранений не останавливал. Как-то вечером заявляется папаша домой, бледный как полотно. Испугался я до жути! Соперник перебил ему две артерии, а отец продолжал дуэль и победил! А потом сам забинтовал рану. Две недели питался сырой телячьей печенью и пил свиную кровь, пока снова не встал на ноги. На дуэлях ему откромсали и прострелили все, что только можно: три пальца на передних лапах и два на задних, один глаз, пол-уха — кусок тут, кусок там. Если собрать все вместе — вышел бы целый гном. Вот почему я выучился фехтованию. Подумал: однажды от него отрежут последний кусок, и ничего не останется.

— Не хочешь больше? — Урс кивнул на недоеденную поросячью ножку.

Румо помотал головой. Урс укусил ножку и продолжал с набитым ртом:

— Кораму бы и в голову не пришло заставить меня работать — это была моя идея. Подобрав меня в снегу, он решил, что из меня выйдет отличный сторожевой пес. Когда щенки превращаются в больших и сильных вольпертингеров, многие пугаются, а он нет, он обращался со мной, как с собственным сыном. — Урс отложил ножку. — Ну вот, я попросил научить меня фехтованию — больше для самозащиты, ведь я подолгу оставался один, когда отец отправлялся на дуэль. Мы упражнялись, тренировались, сражались, и скоро я заметил, как плохо он фехтует — гораздо хуже меня. Мне ужасно хотелось превзойти отца, и скоро это удалось. Я не дал ему этого заметить, поддавался, позволял ему побеждать, а сам совершенствовался и мог бы уложить его хоть кочергой. И вот однажды его наняли для дуэли с Хогом Хонне, огромным диким свинотом, самым знаменитым и опасным соперником Северного края. На его счету — больше четырех сотен дуэлей, и ни одной он не проиграл. Выступить против него было бы для Корама самоубийством, я же был в отличной форме и очень хотел попробовать силы в настоящем бою. И я придумал простенький план. Нужно убедить Корама отправить меня на дуэль вместо себя. И я убедил его лопатой для угля — треснул по черепушке, да так, что чуть не убил. Взял две лучшие сабли и двинул на дуэль. Сказал всем, что я Корам Марок. Хог его раньше не видел, так что поверил. Этот Хог Хонне и впрямь кое-что умел, пару минут продержался, но потом я порвал его на куски. Не убил — я ни разу никого не убил в бою, — но искромсал так, чтоб больше о дуэлях и не помышлял. Отлично помню, о чем думал тогда по дороге домой: «Эге, да я кое-что умею!» Вот только я ничуть не обрадовался. Ну да ладно. Когда я вернулся домой, Корам как раз очнулся. Я сказал: «Ну и отделал же ты этого Хога, папаша! Уложил на обе лопатки. Но и тебе досталось на орехи!» — «Ничего не помню», — ответил Корам. Я приготовил ужин: седло барашка, обжаренное в тимьяновых сухарях, и салат из помидоров черри.

Урс откусил еще кусочек поросячьей ножки.

— Вот только Хог Хонне стал всем показывать свои раны и трезвонить повсюду, какой тертый калач этот Корам Марок, непобедимый фехтовальщик, и все такое. И, конечно, очень скоро во всей Цамонии не осталось такого головореза, кто не желал бы помериться силами с этим самым Корамом.

Урс вздохнул.

— На меня будто лавина обрушилась: Йогур-Палач, Эрскин с Утеса, Гахийя-Три-Клинка, Рускин-Сабля, Зденек-Троя, Шериф Йоули, Хоку-Беззубый — чуть ли не каждую неделю к нам в дверь колотил очередной сорвиголова и требовал Корама. Выручала лопата для угля. Потом я выходил во двор и показывал болванам где раки зимуют. Когда же Корам приходил в себя, я рассказывал ему одно и то же: дескать, Корам изрешетил этого типа, но в последнюю секунду и сам схлопотал. Корам едва успевал приходить в себя в промежутках между дуэлей. Я смекнул: если так пойдет и дальше, у папаши окончательно поедет крыша, но ничего умнее придумать не мог.

Урс сделал глубокий вдох.

— И вот однажды в дверь забарабанил Эвел Многолапый, самый страшный дуэлянт во всей Цамонии. На самом деле лап у него столько же, сколько у тебя и у меня, но те, кому случалось с ним драться, уверяли, будто их целая дюжина. Я потянулся за лопатой, но ее на месте не оказалось. И в ту же секунду — бах! — сокрушительный удар по башке той самой лопатой, и в глазах потемнело. Долго я водил Корама за нос, но все же он меня раскусил и отплатил мне той же монетой. А когда я очнулся, отец лежал на снегу в красной лужице.

Урс всхлипнул, слеза скатилась по щеке и впиталась в шерсть.

— Взяв оружие, я пустился странствовать по Цамонии в поисках Эвела Многолапого. Я твердо решил: на сей раз противник не отделается парой царапин — единственный раз я готов был убить. Да, готов! Но Эвел Многолапый как сквозь землю провалился. Тогда-то я понял, что бывает, когда берешься за оружие, даже с благими намерениями. В конечном счете всегда побеждает оружие. Проклятые клинки, как вампиры, пьют кровь, и все им мало! И однажды понимаешь: это не ты держишь в лапах оружие, а оно тебя.

— Да уж, — Румо махнул лапой. — Знаю. Как же ты попал в Вольпертинг?

— Как и все остальные. Однажды учуял серебряную нить. Она привела меня к Сине Ледяной, но это совсем другая история. В Вольпертинге я пошел в школу, так же как ты, а на уроках фехтования — Ушана Делукки тогда не было — выяснилось, что я лучший фехтовальщик в городе. Никто не мог тягаться со мной. Мне даже предложили возглавить школу фехтования, да не захотелось возиться. Но провести несколько уроков все же пришлось: так они меня донимали — дескать, лучший фехтовальщик города несет ответственность, и все такое. А через пару лет в городе появился Ушан Делукка, и я перестал быть лучшим. Ушан — прирожденный фехтовальщик, у него талант от природы. Не представляешь, как я был счастлив, что от меня наконец отстали. Молодежь даже не знает, что я умею обращаться со шпагой.

— А меня научишь?

— Чему?

— Фехтованию, конечно!

— Фехтованию? Да я и сам разучился.

— Сам же говорил: ты второй, после Ушана.

— В лучшем случае пятый.

— Годится. Так научишь?

— Может, не стоит?

— Поздно! Нечего было болтать.

Вздохнув, Урс откусил от ножки последний кусочек мяса.

— Эх, надо было застрелить тебя из арбалета тогда, у городских ворот, — проворчал он. — Так и знал: от тебя одни неприятности.

С тех пор Урс и Румо ежедневно, ближе к вечеру, уходили за городские ворота, шли на север и исчезали в лесу. Под мышкой Румо нес длинный тряпичный сверток. Одноклассники, видевшие это, ломали головы: чем же они там занимаются?

А дело все в том, что каждый вечер, до захода солнца, Урс обучал Румо фехтованию. Иногда они упражнялись даже в потемках, при свете факела. В свертке лежали две сабли, два меча и два кинжала, которые Румо выстрогал из твердого дерева.

Урс быстро вспомнил основные приемы, только иногда обучал им Румо не в том порядке: сперва сложные позиции и выпады, потом — простые, порой путался в терминах, но в целом его уроки оказались для Румо полезнее, чем обстоятельные и дотошные лекции Ушана Делукки. Выяснилось еще кое-что: Урс ненавидел фехтование. Занятия не просто нагоняли на него скуку — ему все осточертело: механические движения, концентрация внимания, выправка, постоянные повторения. Он придумал множество лазеек, чтобы обходить правила, и научил этому Румо. Но сам он остался при своем мнении: дескать, фехтование — никакое не искусство, а утомительный, скучный, бессмысленный и коварный вид спорта.

Урс тренировал Румо только по большой дружбе. Будь его воля — научил бы того готовить!

И все же лучшего ученика, чем Румо, Урс и пожелать не мог. Тот буквально фанател от фехтования. Как губка, впитывал он теорию, во время практики не знал устали, до полного изнеможения оттачивая каждую мелочь. Ни за что не позволил бы он Урсу сократить или вовсе пропустить урок. Дома, когда Урс как убитый засыпал от усталости, Румо брался за книжки по фехтованию, взятые в библиотеке, и читал, пока сам не начинал клевать носом. Среди книг попалась и брошюрка Ушана Делукки под лаконичным названием «О фехтовании». Ее Румо штудировал особенно внимательно.