Валерия Василевская – В кого стреляет охотник? (страница 11)

Расшалившийся пацаненок рыскал на четвереньках, лопотал: «Ми-ми-ми! Ди-ди-ди!», норовил подтянуться на ножки, цеплялся за выступы мебели. Я едва успевала ловить заливистого непоседу. Подтирала бегущие слюнки и внимала словам Эльвиры. Вот как бывает, оказывается… Арестовывают ни за что, потому что они – сила, власть. Будут мучить, держать в тесной камере с извращенцами, с душегубами… Вдруг, когтистая лапа закона подгребет однажды меня?.. Мурашки пошли по коже, ротик жалобно задрожал… Чернота потаенного будущего открывала тяжелую дверь, освещая… невероятное?.. Неподвижное тело в клетке из сваренной арматуры… Боль в плече… И сводящий с ума, раздирающий душу страх… Не может такого быть! Не естественно, не правдоподобно! А для Димы, значит, естественно? А для тех, кто годами заживо сгнивает в поганых камерах предварительного заключения, без всякого обвинения?

– Если Дима знал женщину раньше, между ними мог вспыхнуть роман, могла зародиться ревность. Вот она – причины расправы, – возмущалась «логикой» Элечка, спасая напольную вазу.

– Если так рассуждать, на поселке все знают друг друга с детства. Надо всех мужчин проверять. – Я вынырнула в реальность из беспричинной мнительности. Или все-таки отзывов будущего?.. Такое уже случалось… Сбывалось по мелочевке…

– Неважно! «Роман» разрабатывают, расспрашивают соседей. А кто может быть свидетелем отношений, которых не было? Придумают наши бабки раскидистый сериал, по поселку раздуют подробности. А народ поверит, подхватит. Везде уже говорят, что Белоклоков – убийца. Вот и сложится для прокурора стопка косвенных «доказательств». А на основе трех косвенных можно передавать дело в суд.

– А Степан что говорит? Подтверждает сплетни или опровергает?

– Ничего от него не добъешься. Пьет он.

Удобная позиция для мужчины – мордой в песок, по типу африканского страуса. И детям замечательный пример для подражания: пришла беда – отключись и устранись. Все за него другие сделают: и похороны организуют, и помощь следствию окажут. Как будто недееспособный. Катюшка хоть истерит, но свою лямку тянет.

– Жалко мне его, Жень, – возразила добрая Элечка. – У Степана беда покруче. Мертвую не вернешь, а у Димы надежда есть.

– И надежда, и перспектива, и альтернатива: то ли вышка, то ли под вышкой. Катя ногти до седьмых кровей сотрет, пока мужа выцарапает.

А пьяниц жалеть ни к чему. Русский мужик потому и деградирует в массовом количестве, что бабы у нас не в меру жалостливые и деловитые. Все на себя взвалили: и воспитание детей и обеспечение семьи. А муж в расслабоне по жизни. Что остается делать? Гуляй да лопай… Ну а Дмитрий что говорит? Защищается?

– Димка прост, как пятачок на морде у молочного поросенка. Шок у него, наверное. Как узнал, что через него Раиса погибла, признал себя виноватым.

– Признал? Он что, с ума сошел?

– Не может же человек отрицать очевидное. Помнишь, как у Толстого: «Виновата, сама того не ведая». То есть, не виновна по сути. Но судья ухватился за формальное слово. Как бы и здесь…. – Элечка замолчала, боясь накликать беду.

– Все возможно. – Я схватила ребенка подмышки, понесла скорей в ванную комнату, вымывать из щербатого ротика откусанные ворсинки ковра. – Надо срочно искать другого защитника. Корова его затопчет.

– Я завтра скатаюсь во Владимир, а за ночь еще заработаю. В конце концов, с адвокатами можно договориться в рассрочку.

– А я у Василисы займу. Пять лет в Москве пашет, сколько-нибудь скопила.

Постепенно дитенок затихал. Лег на ковер и захныкал, потирая глазки кулачками. Мы сделали последнее пи-пи и благополучно угомонились. Замечательно, с засыпанием у пацана проблем нет.

Я с удовольствием растянулась в темноте. Субботний день обещал быть хлопотным. Мальчик опять завладел моим пальцем, видимо, такая у него привычка.

Уже засыпая, Эльвира спросила: как малыша зовут? Надо же, а я и не знаю.

Как жестоко нас бьют по морда́м, с катушек слететь недолго

Словно награждая нянек за мороку в ночи, младенец проспал до одиннадцати. Когда я проснулась, Эля уже уехала, на столе лежал усеянный мелким почерком листок из блокнота. Мне предписывалось терпеливо ждать ее возвращения из Владимира, заново звонить по больницам (баланс пополнен), консультироваться с опытной мамашей Катериной в затруднительных ситуациях. Номер телефона прилагался.

Я начала с выполнения собственных планов, позвонила сестре:

– Васильчик, мне нужна твоя помощь. Сможешь дать взаймы тысяч двадцать?

– Зачем тебе?

– Очень важное дело. Ты приезжай, все узнаешь.

– Но у меня нет таких денег. Могу привезти три тысячи.

– Васильчик, ты матери пой, что тебе нечего прислать Рюшке на ботиночки. Она человек покладистый, поверит и не проверит. А я московские заработки знаю. И если объясню судебному исполнителю, во сколько нам обходится твой ребенок, тебе моя просьба обернется дороже. Гораздо дороже. На много лет вперед, вплоть до совершеннолетия Андрея.

– Ты не сделаешь этого.

– Сделаю. Каждому терпению положены свои сроки.

– Жень, у меня правда нет таких денег, – голосок сестренки дрожал. Черт ее знает, неужели ничего не скопила? Пять лет столичной жизни коту под хвост? Маловероятно.

– А мне параллельно, есть или нет. Я твоей наглости хвост прищемлю. Но это длительная процедура, и не сегодня ее начинать. А сейчас я прошу взаймы. Разницу улавливаешь? Вспомнила, где деньги лежат?

Последние слова вырвались со злости. Грешно шантажировать жадного человека, но почему бы кукушке не треснуть легонько по мордочке? Может, чувства родительские проснуться?

Ладно, теперь больницы и морги, пока пацан не проснулся. Нет, нет и нет. Нигде нет Нины Медведкиной. Еще бы! Что с ней случится? Сидит где-нибудь, кайфует наша прекрасная и самоустраненная. Теперь Кате:

– Катюша, привет! Как дела?

– Здравствуйте, Евгения Павловна. Мама в город поехала, ей хорошего адвоката рекомендовали, Бруневича Альфреда Зиновьевича. Хочет у него проконсультироваться.

– И то дело. Приходи, у нас гость. Увидишь – ахнешь.

– Пришла бы, Евгения Павловна, но боюсь на улицу нос высунуть.

– В чем дело?

– Сегодня похороны Раисы. Вам не видать, а от меня ваш подъезд хорошо просматривается. Весь поселок собрался, жду, когда машина приедет. А в сторону моих окон смотрят со злобой, руками показывают, как будто погром собираются учинить. Мне страшно, Евгения Павловна… Может, вы придите вы ко мне? – и заплакала.

– Катенька, а где Полина Петровна? Почему тебя не поддержит?

– Кто ж ее знает, где она? Сотовый в кармане не носит, боится потерять, а домашний не отвечает. Приходите, Евгения Павловна, берите гостя с собой, я котлеты вкусные нажарила… Ведь не бросятся они стекла бить, в самом деле… Мне бы поддержку человеческую, чтобы нервы успокоить…

– Хорошо, диктуй адрес. А гостя собрать надо, покормить. Жди через часик.

Малыш уже начал возиться. Славный парень, просыпается с улыбкой, напрасно не канителится. Мы повторили все вчерашние процедуры. Как у мамочек терпения хватает? Толчешься день-деньской, словно ослик по кругу. Наконец, собрались и вышли. Не в самый удачный момент.

Гроб стоял на табуретках перед подъездом, чтобы односельчане, которые не поедут на кладбище, могли попрощаться с покойницей. Изуродованное лицо Раисы забинтовано белой тканью, и лежит она, словно мумия.

Казалось бы, какое дело муркинцам до приезжей дамы с ребенком? Минута скорбная, тягостная, к любопытству не располагающая. Нет, головы в мою сторону повернули, пошептались, не одобрили почему-то. Ладно, не очень-то и хотелось. Извиняясь, я пробралась сквозь толпу и направилась к Катиному дому. Спиной чувствовала: знают, куда иду, и осуждают.

Почему-то, тридцать два года я провела в иллюзии, что взрослые люди умнее. И гораздо доброжелательнее. Что делают выводы после тщательных умозаключений, основанных на фактах. Сопротивляются стадному инстинкту заклевывания изгоя. Жаль, очень жаль, что я ошибалась.

Весь день провели у Катюши. Я ей поведала, в какую историю втюхалась. Настоящий живой мальчишка, невесть откуда свалившийся, Катю не впечатлил. Подумаешь, ребятенок! Сегодня он есть, а завтра его заберут. Тоже, проблема! Слушая Катю, и я успокоилась: не сирота казанская наш несмышленый гость, примчатся бабушка с дедушкой, куда они денутся? И что мы с Эльвирой вчера напугались, в самом-то деле?

Пришла Инесса Романовна. Нервно подрагивая руками, пила горячий чай, есть отказалась. Я поняла: не хочет говорить при постороннем человеке. Сделав вид, что мне надо срочно упрятать младенца в манеж, подальше от драчуна Сенечки, я покинула кухню. Все равно Катя потом расскажет.

Оказалось, Димина мама вызнала очень многое, что от нас скрывала Коровкина. А может быть, не скрывала, но сообщить поленилась. Решила, что простодырам знать о своих правах и юридических тонкостях вроде бы ни к чему. Бруневич открыл глаза. Дал несколько умных советов и забрал беспонтовые рублики, собранные родней. Почти ничего не осталось. И чтобы следовать плану, обрисованному в теории, потребовал гонорар, с заработком Инессы Романовны не сравнимый.

Самое главное на данном этапе расследования, подсказал Альфред Зиновьевич, внести за подозреваемого залог, чтобы Дмитрий вышел на свободу с подпиской о невыезде. Этот маневр очень важен. Во-первых, прежде, чем принять решение, прокурор ознакомится с делом и увидит, что прямых доказательств против Белоклокова нет. Лицо, ударившее женщину и бросившее ее в кузов, не выяснено. Следователь надеется, что это мог сделать Дмитрий.