Валерия Василевская – Просроченная клевета (страница 14)
– В девяносто седьмом году вы писали заявление об угрозе убийства?
– Нет, конечно. Вадима судили за драку с милицией с применением холодного оружия, а не за угрозы в мой адрес. Учли стрессовое состояние, в котором он находился, иначе дали бы больше.
– Вы не выступали на суде в качестве свидетеля, не просили оправдать парня?
– Не выступала и не просила, хотя получила повестку в суд. Знаю, поступила плохо. Но что-то во мне сломалось. Я разлюбила Вадима в ту же минуту, когда он поверил в эту гадость. И вдруг поняла, что презираю русских мужиков, всех, поголовно. Способных ради удовлетворения похотливого самолюбия унижать незнакомую девушку, доводить ее до суицида. Чья любовь, самая искренняя и благонамеренная, превращается в пыль без борьбы, едва прикоснувшись к грязи жизни. Они оба, Алеша и Вадик, предали меня, поверив и не простив. Значит, готовы были предать, готовы были поверить в любой оговор. Может быть, в душе были рады унизить недоступную невесту.
Я вижу, Арсений Петрович, вы со мной не согласны. Не смею настаивать. У каждого свой опыт, каждый делает свои выводы.
Каждый решает сам, как ему поступать в опасной ситуации. Знаете, даже в уголовном кодексе есть такое понятие: необходимая самооборона. Это означает, что Иванов имеет право убить Сидорова на законном основании, и ничего ему за это не будет, если Сидоров вот-вот прикончит Иванова, или его семью, или беззащитного Петрова. Правильно я трактую?
– В принципе, правильно.
– Еще бы! Я это закон прочувствовала на собственной шкуре, когда сосновая дверь трещала под могучими ударами берцев бывшего десантника. Воображение рисовало привезенный любимым из армии обоюдоострый кортик, сантиметров двадцать в длину. Я сжимала в руке тупой кухонный нож, за спиной кричала семилетняя Адочка. И никак не могла решиться выпрыгнуть с нею из окна четвертого этажа. И все жалела его – милицию так и не вызвала. Вы думаете, после этого случая я не имела права на самооборону?
Арсений кивнул: безусловно. А Клавдия продолжала, распалялась все более, более. Как будто, опять искала оправдания своим поступкам в отзвучавшем нескладном прошлом. И опять, опять убеждалась: другого выхода не было.
– Мое самооборона заключалась в том, чтобы избавиться от этого парня (как объяснил следователь – контуженного, не всегда способного управлять своими поступками и эмоциями), раз и навсегда. Чтоб он понял – я рву с ним без жалости и сомнений. Что возврат к прошлому невозможен. Короткий срок заключения, который могли ему дать, был мне необходим, чтобы ноги унести подобру-поздорову.
Венера одобрила мои планы. Рассказала несколько историй, о которых судачили на рынке, когда вернувшиеся с войны парни колотили не только друзей-собутыльников, но даже мать и отца, невесту или жену. Иной раз, семейные побоища заканчивались инвалидностью беззащитных родных, случались даже убийства.
Конечно, контуженных жалко. До состояния нестабильного рассудка они дошли не по собственной воле. Взяли хороших советских мальчиков, воспитанных на заповедях социалистического гуманизма и нерушимой дружбы всех народов одной великой страны, и вдруг заставили, ни с того, ни с сего, стрелять друг в друга. Настоящими патронами. До смерти. Он в глаза тебе смотрит, молоко на губах не обсохло. Если ты его не убьешь, он прикончит тебя.
Неокрепшая психика пацанов дала глубокие трещины, произошло смещение понятий о возможных и невозможных поступках, о зле и добре. Крыша поехала, одним словом. У кого более, у кого менее. Не каждый способен управлять покосившейся крышей на гражданке, без жесткого контроля командиров. Кто-то угодил в дурдом, кто-то в тюрьму, кто-то запил или начал колоться.
Маменькины сынки, которые принесли в военкомат липовые справки, оказались правее всех. Они, хотя бы, создали нормальную семью и произвели на свет здоровое потомство. И никого не убили.
Если бы убивать людей заставили меня, спятила бы мгновенно. А еще лучше – встала бы на колени и позволила пули пронзить мое сердце, не принимая греха на душу.
Но приносить себя в жертву выжившим жертвам внутренних войн, мне, почему-то, не захотелось. Сработал инстинкт самосохранения. Венера давно мечтала переехать в Адлер, поближе к родителям, на берег Черного моря. Недолго думая, она отправила меня к своим старикам с наказом подобрать подходящий вариант для обмена или покупки, а сама принялась искать покупателей на квартиру в Волгограде.
В полгода мы убрались. Земля под ногами горела, и любовь, и ненависть вернувшегося из тюрьмы Вадика казались мне одинаково опасны.
Но все утряслось. Как писали знакомые, Вадик задержался под опекой министерства внутренних еще на четыре года – драчливый характер подвел. Представьте себе, меня это известие даже обрадовало. Я похвалила себя за здравое решение, без увязания в гнилой тюремной романтике. А потом я о нем забыла.
Но картинки на глянцевой бумаге невозможно было забыть. Вероятно, я уже подчинилась их фатальному появлению накануне свадьбы в любой точке земного шара, потому отвергала любые отношения с мужчинами. Даже Венера ворчала о безвозвратно уходящих годах и блекнущей девичьей красоте, заставляла меня официально сменить фамилию, имя, отчество.
Я не сделала ничего. Смена имени предполагала дальнейшую борьбу за отрыв, возможно, тайный отъезд с Черноморского побережья. Разве могла я их бросить? Руслан, Ада, Нелли, Лейсан, Муслим. Пятеро детей, с малолетства лишившиеся отца, ставшие моими братьями и сестрами. Они часто мне звонят, присылают фотографии. Руслан и Нелли уже растят собственных дочерей. Я выслала каждой по серебряной ложечке на первый зубик…
Клава вдруг улыбнулась нежной улыбкой женщины-матери, посмотрела Беркутову в глаза:
– Вроде, моя болтовня больше не несет полезной информации? Каким образом появились картинки в третий раз, вы уже знаете.
– Значит, перед свадьбой с Владимиром Павловичем ничего подобного не наблюдалось?
– Не наблюдалось и настоящей свадьбы. Хотите знать, как мы познакомились?
– Хочу. Для представления общей картины.
На самом деле, сыщику было любопытно, история его заинтересовала.
– По недоразумению. Это случилось летом двухтысячного года, двадцать четвертого июня, около восемнадцати тридцати. Мы с ребятишками возвращались с моря. Знаете, какой вид приобретает нянечка после денька безделья под раскаленным солнцем? Ленивая походка, длинные выгоревшие волосы, помятый короткий халатик. И толпа галдящих, скачущих ребятишек, теребящих ее за руки и за полы одежки. Вряд ли кому из встречных парней придет в голову вздорная идея познакомиться с этой девушкой, старшей из целого выводка. Но оригинальный человек оригинален во всем.
Уже потом, после свадьбы, Владимир меня уверял, что вдруг увидал прекрасную загорелую нимфу, подплывающую к нему на фоне бескрайнего голубого простора. Детей, старшему из которых уже стукнуло шестнадцать, он принял за «гномов и эльфов, ее веселых служителей». Уверяю, цитата дословная. Должно быть, уходящее в море солнышко совсем его ослепило.
Я же, не ослепленная, прикидывала с какой стороны обойти группу мужчин в неестественно строгих костюмах. Они только что вышли из джипов, снабженных кондиционерами, и стояли в раздумье у нашего, как обычно, закрытого почтового отделения.
– Девушка, – обратился ко мне один из них, невысокий и плотный, когда мы поравнялись, – вы не подскажете, почему закрыто это богоугодное заведение при графике работы до семи?
– Всех сократили, начальница почты после обеда разносит письма.
– А где еще можно послать телеграмму?
– На улице Жемчужной. Но нет никакой гарантии, что отделение открыто.
– Ясненько-понятненько. В небольших городках все друг с другом знакомы. Может быть, вы знаете, где живет начальница?
– Знаю. Но не думаю, что после рабочего дня она вам чем-то обязана.
– Я уверен, вот это нескромное вознаграждение заставит кого угодно пересмотреть свои планы на вечер. А эту купюру я подарю вам. Она порадует ребятишек и вдохновит сбегать за почтальонкой.
– Спасибо, мои дети не служат на побегушках.
Я развернулась и хотела уйти, испытывая острейшие угрызения совести. Вряд ли Антонина Семеновна, поднимающая одна троих сыновей, обрадуется, узнав, что я отказалась от долларов, способные с лихвой заменить пару ей рублевых зарплат. И вряд ли активно лысеющий господин имел намерение нас унизить.
В другой ситуации, я все поняла бы правильно: проезжающим бизнесменам необходимо послать срочную телеграмму, потому они хорошо оплачивают услуги. Кого в начале третьего тысячелетия оскорбляли овальные портреты в оливковом исполнении? Вероятно, только меня.
Потому что напротив, не принимая участия в разговоре, стоял худощавый брюнет лет сорока. Его взгляд впивался в лицо, заставлял тело плавиться, а рот произносить глупости. Разве это есть хорошо, подавать детям пример пренебрежительного отношения к чужой просьбе? И разве педагогично учить отвергать возможности честного заработка?
– Простите, милая девушка, если мой друг невольно обидел вас.
Даже не поворачиваясь, я поняла: это сказал
– Поверьте, для нас очень важно, чтоб телеграмма была послана как можно скорее.