Валерия Василевская – Когда ошибается киллер (страница 13)
– Она ему никто, понимаете? Посторонняя женщина, которая пожелала оплатить операцию, спасти человека.
– Зачем?
Вопрос, конечно, интересный. Его бы Всевышнему задать, в Дни Сотворения.
– Чтобы жил.
Парень посмотрел на меня недоверчиво. Смысл сказанного неторопом доходил до пропитанных инструкциями мозгов.
– А что от меня-то хотите?
– Чтоб вы заглянули в карманы и вызвали родственников, мы не имеем права рыться в чужих вещах. Так медсестре и скажите: «Осмотр одежды произведу сам, идет расследование ДТП». А подругу не выдавайте, ладно? Иначе ее могут попросить из приемного, а ей очень хочется дождаться конца операции, порадоваться результатам.
Парень нехотя согласился. В его голове метались «обоснованные» сомнения: ни один из знакомых параграфов не предписывает постороннему человеку… Но вроде ни один и не запрещает…
Так или иначе, свою задачу молоденький практикант выполнил: обнаружил в кармане куртки сотовый телефон, спас Юлию от провала. В телефоне нашел контакт «Стерва моя» и жену известил. Неумело, запинаясь, как смог. Они живут неподалеку, оказывается, как раз в переулке, куда мотоциклист сворачивал. Женщина обещала скоро прийти.
– Что же вы родителям не позвоните? – сочувственно обратилась медсестра к Юлии.
– Не хочу расстраивать заранее, – буркнула девушка, уклоняясь от дальнейших расспросов. Развернула выданный автоматом чек, (автомат стоит в коридоре, что ни сделаешь для удобства клиента), показала мне. Шестьдесят пять тысяч отечественных перепрыгнуло с ее карточки на счет клиники.
– Я договор подписала, – шепнула мне на ухо. – В случае удачи, буду доплачивать на реанимацию.
– Может, родственники заплатят? И твое компенсируют.
– Догонят и добавят. Ты его доспехи видала? Протертый кожзам.
И поймав мой вопросительный взгляд, пояснила:
– Ювелир разрешил опять приходить. У меня еще есть колье и браслетик.
Снова странная полуулыбка… Речи здравые, а мимика не очень.
Мы ждали еще полчаса. Где-то рядом, в лабиринте стерильных коридоров, стучало молодое сердце, боролось за право работать десятилетиями. Люди добрые сердечку помогали. Юля молча молилась, изредка переходя на шепот.
Я не молилась. Я
По короткой липовой аллейке, украшенной клумбами с ярким июньским цветом, шла молодая женщина. Минимальная юбка непонятного цвета, застиранная футболка, едва прикрывающая пупок, белесые рваные волосы. Один ребенок на руке, другой в коляске.
– Жена, – шепнула я Юлии, показывая в окно.
Мы встали и вышли за дверь, будто воздухом подышать. Несовершеннолетняя мама медленно двигалась нам навстречу, неуверенно переступая тонкими искривленными ножками в шлепанцах на высокой платформе. Теперь я рассмотрела ее лицо. Круглое, почти детское, до странности ничего не выражающее. Ни испуга, ни горя. Девушка аккуратно объехала двух зевак, припарковала коляску сбоку у крыльца.
– Простите, с вами можно поговорить? – обратилась к ней Юлия. Годовалый мальчонка испугано спрятал личико в плечо матери.
– Со мной? А чего надо? – голосочек тихий, настороженный, как шуршание мышки за плинтусом. Прокуренный рот с двумя дырками вместо зубов дополнил унылое впечатление.
– Вы жена Антонова Николая?
– Ну и чего с того?
– Ничего особенного. Хотела сказать: с вашим мужем все в порядке.
– А вам-то чего?
– Ему делают операцию, – с воистину христианским терпением продолжала подруга.
– Здесь? Операцию? – Лицо нашей новой знакомой вдруг начало принимать осмысленное выражение, голос крепчал с каждым фразой, набирая децибелы. – В этой лечебнице? Какое имеют право? Да я не расплачусь никогда! Пускай ему сразу почку вырезают!
Мы дернулись от неожиданности:
– Вы шутите?
– Не шучу! – Девушка завизжала, малышка в коляске заплакала, дергая ножками. – Вы знаете, что он безработный? Ему не интересно, что едят его дети! День и ночь торчит с дружками во дворе, пиво хлыщет! У матери вещи ворует и продает! Вы знаете, что он угнал этот «Скутер», что мне уже пригрозили? А чем мне расплачиваться? Да пусть он лучше подохнет, с покойника спросу нет!
– Нельзя желать смерти отцу своих детей, быть может, он образумится, – попробовала я остановить поток брани. (Тем более, знаю примеры, взрослеют пофигисты годам к сорока.) Куда там! Почуяв сопротивление, поток откровений взбурлил и ринулся водопадом.
– А чего мне еще желать? Даже мать родная сыну смерти желает! Извел он ее совсем, ножом угрожает! Требует, чтобы квартиру продала, а сама в дом престарелых убиралась. Да кто ее возьмет в шестьдесят лет! А кто его выхаживать будет? Он теперь инвалидом останется, еще хлеще пить станет! На шею мне усядется, не стряхнешь! А у меня и так на каждом плече по нагрузке! В обноски одеваемся, должны всем на свете!
На Юлию было жалко смотреть: вот и сунулась с добрым делом. Девушка сникла, сморщилась, губы дрожали.
– Я уже заплатила за операцию, отдавать не надо, – попробовала несчастная загладить свою вину.
– Да откуда ты взялась, такая добрая? Да кто тебя встрянуть просил? – Теперь девица рычала, сквозь щели в зубах летели брызги слюны. – Очухается – забирай этого выродка, терпи его дальше, пока терпелка не лопнет! А мне он не нужен! Чтоб он сдох в этой чертовой клинике!
Мы молча стояли, подавленные, девушка судорожно заглатывала воздух, задыхаясь от злости.
– Ваш муж скончался десять минут назад, – раздался в тишине голос с крылечка. Мы оглянулись. Усталый Альберт Леонидович прикуривал сигарету и печально смотрел на девочку с младенцами. Сколько ей, в самом деле? Не больше семнадцати?
Простоватое личико юной вдовы вдруг приняло удивленное выражение. Она начинала осознавать… И вдруг заревела, испуганно, громко:
– Убийцы! Да чего ж вы за люди такие! Коля, Коленька мой родной! – И бросилась с кулаками на хирурга. Детишки закричали еще сильнее.
– Пойдем отсюда. – Я потянула Юлию за рукав. Сделал доброе дело – и в сторону отходи, чтоб волной благодарности не задело. Подруга достала из кошелька пару тысяч, положила в коляску.
А потом всю дорогу плакала:
– Неугодна моя жертва Господу, отверг Он ее… Я грех искупить хотела, не получается… Недаром отец Алексей проповедует: не добрыми делами грехи искупаются – глубоким и искренним раскаянием. Не понимала я этих слов, по-своему гнула… Теперь вижу, прав батюшка…
Я бы выразилась иначе: и раскаянием, и добрыми делами, и отказом от скверного образа жизни, одно без другого бессмысленно. Но оспаривать мнение профессионала не решилась.
А Юля меня поразила. Далеко не каждая женщина обменяет свою красоту на жизнь постороннего человека. Быть может, одна на тысячу или на десять тысяч. Не в запале Юлия Сланцева решение приняла, не в порыве благородной жалости – долго сидела и думала, свое будущее на чужое будущее меняла, без гарантий, без возмещений. Могла сто раз отказаться. Не отступила, не смалодушничала. Значит, много в ней доброты и скрываемой человечности, а я не догадывалась.
Еще бы мне догадаться. Встретились мы неожиданно трогательно, прощения просили друг у друга искренне. Но все сантименты повыветрились. Я к этой хрупкой девице спиной повернуться боюсь, удара жду или выстрела. Неразумно с моей стороны, наследство покойного Монтегю давно обрело хозяина, пистолетом махать нет причин. Но какая-то настороженность, инстинктивная, нерациональная, живет в подсознании, ничего не могу поделать. На кухню я Юлию не пускаю – там вилки, ножи. На сумку ее от кутюр смотрю с подозрением – там может лежать оружие. Боюсь ее, почему-то. Извечный страх беременной женщины – потерять младенца – в присутствии Юлии обостряется.
– Пойдем, напьемся, наплюем на всех.
Сланцева уже свернула в придорожный кабак. Я попробовала образумить:
– Забыла? Нам в театр пора, начало четвертого.
– И что нам там делать? – взъерошилась девушка. – Сегодня Смольков торжественно огласит список избранников. Одни заверещат от радости, другие от злости. Ни мне, ни тебе не светит, гулять можем смело.
И за руку потянула, как будто мне можно пить, никакого сочувствия к интересному положению.
У дверей серьезный охранник нас окинул вдумчивым взором. Мои надежды не оправдались: обе встрепанные дамочки, хотя и с натяжкой, шаблонам фейс-контроля соответствовали. «Пьет, буянит, бьет зеркала», – произнесла я одними губами, тыча пальцем в затылок подруги. Охранник понял, канат из алого шелка переградил проход. Юля дернулась от неожиданности и вдруг развернулась резко, лицо пылало стыдом.
– Едем к ювелиру! Не могу я больше, не могу! – девушка волокла меня уже на стоянку, где оставила красный «Феррари».
Вот это предложение мне по нраву. Жизнь продолжается – и борьба продолжается, один-единственный вечер Смольков обойдется без Киры и Зинаиды. «