Валерия Панина – Кратчайшее расстояние (страница 15)

Все операции в космосе расписаны по минутам, и мы с Катей отслеживали тайминг. С монтажом креплений для антенны Артем справился даже чуть раньше, уложился по времени с установкой самой антенны, чуть больше заняла настройка. Вернее, Игорь корректировал настройки, а Артем ориентировал антенну.

— Артем, есть устойчивый сигнал на прием и передачу. Время работ пять тридцать четыре.

— Командир, отбираю пробы и мазки.

Это в рамках научной программы уже. Понятно, что такую возможность упускать нельзя, тем более есть резервных двадцать шесть минут. Мы смотрели, как Артем закрепляет в укладке контейнеры с образцами.

— Осуществляю панорамную съемку. Обзору мешает панель солнечной батареи, опущусь на уровень ниже.

Мы смотрим, как на экране медленно проплывает освещенный Солнцем корпус, и Артем поворачивается спиной к светилу. На бархате бесконечности сверкали диадемы и ожерелья. Я засмотрелась и не сразу поняла смысл короткого доклада Русина.

— В обшивку вплавился осколок или обломок. Острый. Зацепил рукавом. Разгерметизация.

— Артем, давление? Диаметр повреждения?

— Давление 0,4, повреждение на предплечье, не вижу. По ощущениям сантиметра четыре-пять.

Много. Я сдержанно вздохнула.

— Люда, включи таймер на обратный отсчет. Пятнадцать минут. Время озвучивай поминутно.

На рукаве скафандра есть таблица с указанием времени работы в разгерметизированном скафандре. При давлении 0,4 атмосферы это тридцать минут, если дырка небольшая. На этот случай, в скафандре есть источник компенсации давления — аварийный баллон со сжатым кислородом. Этого времени космонавту должно хватить, что бы вернуться на корабль, закрыть люк и накачать воздух. Но если Артем прав, то… Так, Люда, не мели всякую чушь. Займись делом. Настроила отсчет, надела наушники и микрофон. Бледная Катерина сделала то же самое, не глядя. Она, не отрываясь, смотрела на экран, на котором Артем продвигался вдоль поручней в сторону выходного устройства. Двигался довольно быстро, но без суеты.

— Тринадцать минут.

Еще метр. Артем цепляет за верхний поручень сначала один карабин, потом другой. Видно, что левая рука почти не гнется, но он продолжает каким-то чудом держаться ей, пока работает правой.

— Десять минут.

Артем двигается медленнее. Мне кажется, или рукав увеличился в объеме?

— Пять минут.

Артем отстегнул первый карабин, перецепил, потянулся к поручню люка, левая рука соскользнула, фал натянулся и он отлетел от корабля на всю длину страховки.

Я увидела, как Катя зажимает рот рукой, сдерживая крик.

— Артем, подтягивайся. Спокойно. Времени достаточно.

— Три минуты.

Холод тянется по спине. Руки леденеют, но я стараюсь говорить уверенно.

— Две минуты.

В нагрудную камеру я вижу, как приближается яркое пятно входа, слышу тяжелое дыхание Русина. Вот он цепляется рукой за верхний край, вплывает в шлюз сам, втягивает укладку. Срабатывает входное устройство, зажигается датчик «герметично», Артем открывает подачу кислорода.

Срываемся с места, доктор на ходу подхватывает чемодан первой помощи. Стоим у закрытого перехода, сердце колотится. Давление, наконец, выровнялось, Игорь открыл шлюзовую, вошел первым, за ними Катя. Из-за их спин увидела — Артем лежит на спине, за светофильтром лица не разглядеть.

— Живой, — слышу, говорит Игорь. От схлынувшего напряжения ноги становятся ватными, беру себя в руки, помогаю отстегнуть стекло, Катя тянется с кислородной маской. -

Не надо, — шепчет Артем сухими губами. — Воды, Кать.

Из скафандра мы его еле вытащили. Левая рука раздулась, в ней почти прекратилось кровообращение. Смотреть страшно было — жесткая, при малейшем движении и прикосновении Артем непроизвольно морщился — боль, видимо, была сильная.

— Носилки, — распорядилась Катя.

— Не выдумывай, — строго, хоть и тихо, запретил он ей. — Не нога же.

— Хорошо-хорошо, — покладисто согласилась подруга. — Давай потихоньку, Тём.

В этот раз обошлось без последствий. Через три часа опухоль спала, пациент уснул, заплаканный медперсонал тоже.

— Игорь, прости. Я знаю, у нас сухой закон, но… Выпить нет?

— Нет.

— Человек от стресса даже помереть может. Что ж мы такие законопослушные-то? Надо было хоть контрабандой привести.

— Секс подойдет?

— Секс? — раздумчиво протянула я. — А выпить точно нет?

— Точно.

— Ну, если у вас больше ничего нет… Ладно, давайте секс…

В паутине всемирной сети я однажды наткнулась на рассказы о любви, вернее, об отношении к любви на войне, женщин — участниц Великой отечественной войны. Санитарки, снайперы, зенитчицы, радистки. Молоденькие девочки, юность в сапогах. Кто-то писал, что любви не место среди смерти и крови, кто-то — что любовь не выбирает и нужно торопиться жить, любить, потому что завтра может не наступить никогда.

Я ни в коем случае не претендую на то, что бы сравнивать себя с этими великими героинями. Война есть война. Но ведь мы сейчас тоже не в рядовых обстоятельствах. Опасность, изоляция от всего мира, замкнутое пространство. Острая необходимость сохранить дружеские взаимоотношения и комфортное сосуществование в экипаже. В какой-то мере зависимость друг от друга. Я как-то путано объясняю, да?

Я жила с этим мужчиной два с половиной года. За эти месяцы я прикипела, приросла к нему всей кожей. Знала, как он ест, спит, что любит. От чего он рассердится или улыбнется. Что и как скажет. Называйте как хотите — глупостью, сумасшествием, говорите, что это на меня так подействовали космические лучи или невесомость. Пусть. Но на подлете к Марсу — не раньше, не позже, мне вдруг стало жизненно необходимо разобраться, что чувствует ко мне Игорь, понять, любит? Не любит?

Вернее, не так. Он никогда не признавался мне в любви, если, конечно, не считать таковым горячечный бред, что несут мужчины в постели. Я и моя эмпатия, так высоко оцененная Галей Коровиной, были почти уверены, что любит, ведь судят не по словам — по поступкам, по отношению, но как всякой женщине мне хотелось услышать «люблю» больше всего на свете.

Навязчивая идея или нет, но я слишком гордая, и умная, надеюсь, что бы требовать… то есть прямо спрашивать. Или ему самой признаваться. Зачем человека обременять? Ему, может мою любовь и даром не надо. Поэтому молчу, хотя зуд такой, будто у меня ежики под кожей в догонялки бегают. И пространства для маневра нету, королевство-то маловато. Надо как-то притерпеться, что ли, а то так недолго в неадекват сползти. Хотя в моем случае скатиться или слететь…

— Мила!

— Что?! — я вздрогнула и подскочила.

— Мила, я тебя несколько окликнул. Что с тобой?

— А? — вид у меня, должно быть, в самом деле того, странный. Во всяком случае, Игорь посмотрел на меня, взял за локоть и повел в нашу кладовку. Кате внезапно что-то понадобилось узнать у Артема, засевшего в рубке. Можно сказать, мы в интимной обстановке отказались.

— Мила, что с тобой? — повторил Игорь, беря мое лицо в ладони и глядя в глаза с такой тревогой и заботой, что мне даже немножко стыдно стало за свои бзики. — Ты хорошо себя чувствуешь? Устала? Не стоило все-таки отправлять женщин в такую даль. Тут и мужикам-то…

— Игорь, все хорошо, — я отзеркалила его жест, погладила кончиками пальцев морщинки у глаз. Мне было стыдно совсем не немножко. Стыд полыхал на щеках, на шее свекольным румянцем. — Прости меня. Это все бабье. Правда, прости. Я должна тебе помогать и поддерживать, а вместо этого ты тратишь время на глупости и ерунду.

— Милка, — он сжал меня до хруста. — За какие заслуги ты мне досталась?

— За какие грехи, ты хочешь сказать? — уточнила я, сначала нагло лапая его за подтянутую задницу, а потом бесцеремонно залезая под резинку.

Опять просто секс случился, как вы поняли. Бурный, короткий, с задушенным его искусанной рукой моим криком, с его безумным шепотом куда-то мне в шею.

Может, ну ее нафиг, эту любовь?

Глава 8. Не красная планета

Марс сначала долго висел в иллюминаторах командной рубки половинкой неспелого апельсина, потом рос-рос и вырос до арбуза нездорового цвета. Пугающая чернота на боковых экранах сама струхнула и съежилась. Дорога длиной в пятьсот четырнадцать суток и почти шестьдесят миллионов километров привела нас на порог чужого дома. Гостеприимного или напротив — нам только предстояло узнать. Компьютер выдал команду на включение маневровых двигателей на поворот и торможение, и мы медленно, по длинному эллипсу начали выход на планетарную орбиту. Нас всех охватило невероятное возбуждение, близкое к эйфории. Не знаю, как ребята, а мне иногда казалось, что, может, никакого Марса и не существует? Вернее, как в старом-старом детском фильме, весь полет — это просто такой эксперимент в бункере.

— Связь с Землей, командир, — Артем включил динамики. Нас поздравляли, наставляли, предостерегали, желали успехов. Самое приятное — сделали нам сюрприз. Впервые за долгое время мы услышали родные голоса. Пусть несколько слов, только «все в порядке, любим, ждем», но все равно — до слез, до спазмов в груди. Рыдали мы с Катей, само собой, опять же в соответствии с требованиями жанра, на груди у мужчин. Игорь нам тоже подарок сделал, объявил выходной и на ночь не отключил гравитацию. Устроили банно-сонный день с борщом и чаепитием. Остро чувствуется отсутствие шампанского.

На следующий день нас поприветствовали Деймос и Фобос, уже хорошо заметные на экранах и в иллюминаторах. Что вам сказать? Не Луна, однозначно. Два булыжника неправильной формы, размером пятнадцать и двадцать семь километров в поперечнике, очень похожие на побитые жизнью астероиды. Астрономы спорят, то ли это действительно астероиды, захваченные гравитационным полем Марса, то ли его части, отколовшиеся в результате столкновения с каким-то крупным небесным телом. Вроде бы, вторая версия более логичная, потому что орбиты у них невысокие, у Деймоса 23400 километров, а у Фобоса 9400. Ну это так, к слову. Плавно снижаясь, мы пересекли орбиту одного и второго и МПЭК на время стал искусственным спутником.