Валерия Корносенко – Джунгли зовут. Назад в прошлое. 2008 г (страница 58)
Выходя из кабинета, я чувствовала, как дрожат колени, а сердце в груди отбивает хаотичный ритм. Мне казалось, что стены давят, а воздух тяжелее свинца. Я получила все, о чем могла мечтать — официальное признание, невероятную площадку для своей деятельности, возможность действительно влиять на ситуацию в стране.
Но цена этого успеха оказалась куда выше, чем я предполагала. Я играла с силой, которую не могла до конца контролировать, и только что столкнулась с волей, которую не могла сломить, даже с помощью своих неземных способностей.
Игра вступила в новую, куда более опасную фазу. И я знала, что за мной теперь будут следить.
Постоянно.
Глава 35
После встречи наверху и того оглушительного медийного прорыва, который за ней последовал, воздух вокруг, как и вся моя жизнь, казалось, начал звенеть от напряжения. Мы летели ввысь, словно ракета на каком-то сверхзвуковом топливе!
Моя популярность взлетела до небес, но вместе с ней росла и тяжесть — тяжесть ответственности и понимания, что игра теперь идет на поле, где цена ошибки измеряется не просто репутацией, а чем-то куда более серьезным.
Я вызвала своего главного юриста Сергея Маратовича в свой кабинет. Уже не в ту первую, тесную квартиру, а в просторный офис в отремонтированном сталинском здании. За окном, на мокром от дождя асфальте, блестели фары бесконечного потока машин. Внутри пахло свежей краской дорогого ремонта и едва уловимым запахом страха, который приносили с собой некоторые посетители.
На столе, среди папок с логотипом нашего фонда и партии «Новая Россия», стоял немой свидетель — красный правительственный телефон с прямым проводом. Молчаливый символ нового статуса.
Сергей Маратович вошел с привычной, чуть усталой сосредоточенностью на лице. Он был человеком-невидимкой, моим главным юристом и архитектором всех финансовых схем. В его портфеле из потертой кожи жили не законы, а их лазейки; не правила, а пути их обхода. Он был мне нужен как воздух.
— Закройте дверь, Сергей Маратович, — сказала я, не отрываясь от окна. — И, на всякий случай, положите ваш телефон в ящик стола. Тот, что с медной фурнитурой. Он экранирован.
Он замер на секунду, его острый взгляд мгновенно прошелся по моей спине, оценивая тон. Прозвучал мягкий щелчок замка, скрип отодвигаемого ящика, затем тишина, нарушаемая лишь шорохом его одежды, когда он подошел и сел в кожаное кресло напротив.
— Вы меня пугаете, Анна Владимировна, — его голос был ровным, но в нем читалась профессиональная настороженность. — После всех триумфов я ожидал задач по развитию благотворительных программ или партийной сети. А у вас… вид стратега, замышляющего что-то за гранью обычных отчетов.
Я повернулась от окна. Его лицо в свете настольной лампы казалось вырезанным из старого, пожелтевшего пергамента — умное, непроницаемое, с сеточкой морщин у глаз, которые появлялись не от смеха, а от постоянного всматривания в мелкий шрифт контрактов.
— Это и будет стратегия, — ответила я, медленно подходя к столу, но не садясь. Я облокотилась на спинку своего кресла, чувствуя под пальцами прохладную кожу. — Самая главная.
Было видно, что мне удалось пробудить интерес в этом черством сухаре.
— Как наши дела на биржах? Все, что капля за каплей собирали через Кипр и Британские острова?
Он, не глядя, достал из внутреннего кармана пиджака не планшет, а простой блокнот в черной обложке — его личный шифровальный свод.
— Растут, — он пробежался глазами по столбцам цифр, написанных его аккуратным, почти каллиграфическим почерком. — В «Газпром» и «Лукойл» вошли вовремя, после вашего… указания. Рост за квартал — тридцать четыре процента. Зарубежный портфель показывает двадцать два. Деньги работают. Но вы же не для отчета спросили?
— Нет, — согласилась я. — Я спросила, потому что все, что у нас есть сейчас — это семечки. А нам нужен урожай. Огромный. И быстрый.
Я сделала паузу, давая словам упасть в тишину комнаты, где даже звук дождя за окном казался приглушенным.
— Станем строить пирамиду.
В воздухе словно что-то сломалось. Тиканье напольных часов в углу внезапно стало оглушительно громким. Сергей Маратович не дернулся, не вскрикнул. Он просто замер, и вся кровь медленно отхлынула от его лица, оставив кожу землисто-серой. Его пальцы сжали блокнот так, что костяшки побелели.
— Вы… шутите? — его голос стал тихим и хриплым, словно ему не хватало воздуха. — Анна Владимировна, ваш рейтинг доверия — ваш главный капитал! Вы только что получили карт-бланш свыше! Пирамида — это…
— … финансовый инструмент, — спокойно перебила я. — Не всегда этичный. Иногда в чем-то даже разрушительный. Я знаю. Но у нас нет времени на дискуссии о морали. Впереди август 2008 года, Сергей Маратович.
Он моргнул, пытаясь переварить этот резкий поворот.
— Август? Олимпиада в Пекине? Мы не…
— В августе будет бойня, — сказала я четко, глядя ему прямо в глаза, и позволила той самой, ледяной уверенности, которую я берегла для самых важных моментов, скрасить мой взгляд. — Мировой кризис. Ипотечный пузырь в США уже лопнул. Волна дойдет до нас. Ликвидность иссякнет. Рынки рухнут. Индекс РТС обвалится на семьдесят процентов. «Газпром» упадет в четыре раза.
Он слушал, и на его лице боролись ужас и неверие экономиста, который видел тревожные сигналы, но отказывался верить в такой тотальный коллапс.
— Откуда вы…? Даже самые пессимистичные прогнозы! И даже если так — зачем нам пирамида? Она рухнет первой же!
— Потому что наша пирамида рухнет последней, — возразила я, и в голосе моем зазвучала сталь. — Или не рухнет совсем. Мы не будем забирать последние копейки у пенсионеров. Мы создадим «Фонд стратегических инвестиций и развития». Под эгидой «Новой России». С умеренными, но крайне привлекательными процентами. С медийной поддержкой. С моим лицом на плакатах. Люди верят мне, Сергей Маратович. Сейчас — как никогда. Они понесут деньги, потому что увидят в этом патриотический долг — поддержать «народный фонд» накануне «непростых времен». О которых мы будем… мягко намекать.
Он вскочил с кресла и зашагал по кабинету, его тень металась по стенам.
— Это безумие! Когда кризис грянет, вкладчики побегут за своими деньгами! Фонд лопнет! Нас растерзают! На вас — первую!
— Они не побегут, — я оставалась неподвижной, как скала. — Потому что в самый пик паники, в октябре, мы проведем громкую акцию. Выкупим за долги и сохраним от закрытия, скажем, завод «Красный пролетарий» в Твери. Или сеть детских домов по области. Мы покажем, что наш фонд — не хищник, а спаситель. Что мы не бежим, а вкладываемся в страну. И это покажут по Первому каналу. Договоренность уже есть.
Он остановился как вкопанный и повернулся ко мне. В его глазах читалось не просто потрясение, а глубокое, леденящее отвращение.
— Вы хотите… использовать кризис и людское горе… как ширму для финансовой аферы?
Мой собственный голос в ответ прозвучал холодно и беспристрастно, как чтение приговора.
— Я хочу использовать предстоящий хаос, чтобы создать капитал, который уцелеет. Деньги, которые сейчас лежат у людей на счетах, все равно сгорят или превратятся в пыль. Мы соберем их, конвертируем в ликвидность, и на дне рынка, когда все будет стоить копейки, скупим активы. Не ржавеющие корпуса, а технологии. Патенты. Землю. То, что будет нужно завтра. Мы строим не пирамиду, Сергей Маратович. Мы строим ковчег для этих же людей. Будущее. А для ковчега нужны ресурсы. Все, до которых можно дотянуться.
Он тяжело опустился обратно в кресло, спрятав лицо в ладонях. Его плечи ссутулились под невидимым грузом.
— Это гениально. И это чудовищно. Юридически… это все равно пирамида… Схема ее… Рано или поздно ее вскроют!
Я обошла стол и встала рядом. Положила руку ему на плечо. Он вздрогнул от прикосновения.
— К тому времени, когда это
Я отошла обратно к окну. За стеклом город жил своей обычной, наивной жизнью, не подозревая, что под ним уже заложены финансовые заряды.
— Я не спрашиваю, нравится ли вам это. Я спрашиваю, сможете ли Вы это сделать? Построить юридически безупречную, на первый взгляд, конструкцию. Со слоями вложений, страховок, офшорных коридоров. Чтобы, когда наступит август, а за ним ледяной сентябрь, наш «Фонд» был готов открыть шлюзы и принять денежный поток.
Молчание затянулось. Я слышала, как он тяжело дышит. Потом — шелест страниц блокнота. Скрежет зажигалки — он, нарушая все правила моего кабинета, закурил, сделав первую затяжку с жадностью тонущего.
— Это займет все мое время, — наконец проговорил он, и его голос был чужим, лишенным эмоций. — И потребует привлечения специалистов. Очень дорогих. И… безвозвратно скомпрометированных.
— У вас есть карт-бланш, — сказала я, все еще глядя в ночной город. — И бюджет. Начинайте сегодня.
Я обернулась. Его лицо в клубах табачного дыма казалось призрачным. Но глаза… в них теперь горел тот же холодный, расчетливый огонь, что был у лучших хирургов или саперов. Огонь человека, принявшего свою судьбу.