Валерия Корносенко – Джунгли зовут. Назад в прошлое. 2008 г (страница 57)

Мы вынырнули на брусчатку Соборной площади, и Кремль раскрылся передо мной во всей своей монументальной, давящей на психику красоте. Золотые купола соборов сияли под тусклым солнцем, а воздух здесь, казалось, был тяжелее, пропитанный историей и властью.

Сердце екнуло и замерло. Кремль. Снова.

Машина остановилась у какого-то неприметного подъезда в глубине дворика, спрятанного от любопытных глаз. Меня провели внутрь. Роскошь здесь была не показной, кричащей, а стертой временем и властью — глубокой, фундаментальной.

Высокие сводчатые потолки, отполированное до блеска темное дерево, толстые ковры, поглощающие звуки шагов, каждый шорох. Воздух был прохладным, тяжелым, и пахло стариной, воском, дорогими сигарами и какой-то неуловимой тайной, которую хранили эти стены.

Вдоль стен висели старинные картины, портреты, карты. Каждый элемент интерьера источал сдержанное достоинство.

Мы шли по бесконечным коридорам, и мне казалось, я чувствую тяжесть веков, давящую на плечи, на каждый вдох. Здесь принимались решения, менявшие ход истории, судьбы миллионов.

И сейчас меня вели в самое логово этой силы, в ее пульсирующий центр.

Наконец, мы остановились перед высокой двустворчатой дверью из темного дуба, украшенной искусной резьбой. Один из моих провожатых бесшумно открыл ее и пропустил меня внутрь, жестом указывая вперед.

Кабинет был огромным, но не пустым. В его центре стоял гигантский стол из красного дерева, за которым могло бы разместиться два десятка человек. Стены до самого потолка были уставлены книжными шкафами со старинными фолиантами в кожаных переплетах.

В углу, у большого камина, в котором потрескивали настоящие дрова, распространяя слабый запах дыма и уютного тепла, стоял, спиной ко мне, невысокий, но плотно сбитый мужчина с седыми висками. Он смотрел на огонь, заложив руки за спину, и казался частью этого вечного интерьера.

Дверь за моей спиной так же бесшумно закрылась, отрезая меня от внешнего мира.

Мужчина у камина медленно, с достоинством повернулся. Его лицо, я уверена, было знакомо каждому человеку на земном шаре, кто хоть раз в жизни смотрел телевизор. Уж миллионам россиян точно.

Но вживую его взгляд был другим — не обращенным к миллионам, а сфокусированным только на мне. Он был усталым, пронзительно-внимательным, способным пронзить насквозь, и невероятно тяжелым, ведь он нес на себе груз целой страны, ответственность за наш народ.

Его глаза, серые и глубокие, смотрели пристально и изучающе.

Он не предложил мне сесть. Он просто смотрел, оценивая, словно пытался разглядеть что-то за моей обычной внешностью, прочитать скрытые мотивы, силу, что вела меня. Каждая секунда молчания была как удар метронома, отсчитывающий мое время.

— Анна Владимировна, — его голос был негромким, но он заполнил собой все огромное пространство кабинета, как бас большого органа, резонируя в каждой жилке моего тела. — Вы устроили у нас под боком… настоящую партизанскую войну. Вы в курсе вообще, что натворили?

Он был моложе, чем я помнила по своим прошлым жизням. Не седовласый патриарх, а собранный, энергичный мужчина, в каждой черточке лица которого чувствовалась невероятная концентрация.

В глазах плескался острый, как лед, ум, проницательный взгляд, который, казалось, видел меня насквозь. И невероятная, сконцентрированная воля, ощущавшаяся почти физически, как плотный воздух вокруг него. Встречать его взгляд было все равно что смотреть на работающий лазер — ослепительно, опасно и завораживающе одновременно.

В целом, я даже в чем-то понимала Арину и ее смятение, и ту невозможность устоять перед такой мощной, почти гипнотической харизмой.

— Вы как-то можете прокомментировать ваши действия и мотивы, — сказал он, и в углу его рта дрогнула едва заметная улыбка, в которой не было ни капли веселья, лишь холодный расчет. Это была улыбка человека, который видит картину целиком.

Он сделал несколько шагов ко мне, его движения были плавными, почти кошачьими, полными скрытой силы и контроля. Каждый шаг был выверен, каждый жест — продуман. В его присутствии ощущалось легкое, но несомненное давление, словно воздух вокруг него сгущался.

— Мы говорим только правду.

— Да? И кому нужна та правда?

— Народу.

Он тяжело вздохнул, словно объяснял прописные истины нерадивому ребенку.

— Зачем нам ссоры и распри, Анна Владимировна? — спросил он, и его голос стал мягче, почти отеческим, бархатным, умело маскирующим железную волю. — Зачем подрывать веру народа… в его правительство? Это ведь наш общий дом, наша общая страна. И если где-то есть проблемы, перегибы на местах… — он развел руками в примирительном жесте, — так давайте решать их сообща. Не с баррикад, бряцая оружием и крича лозунги, а за одним столом, спокойно и конструктивно.

Я молчала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, отбивая бешеный ритм. Мысли метались в голове, пытаясь осмыслить происходящее. Он подошел еще ближе, и я чувствовала тепло от камина, смешанное с прохладой от его присутствия.

— Ваша… активность, — он тщательно, словно дегустатор редкого вина, подбирал слова, — привлекает внимание. И не всегда желательное, надо сказать. Но направлена она, в целом, в правильное русло. Борьба с перегибами на местах, с откровенным воровством, с равнодушием чиновников… это важно. Это очищает систему. Но давайте делать это с нашей подачи, с нашей поддержкой. Что, если мы что-то придумаем? Покажем ваш следующий сюжет, к примеру, в вечерних новостях на Первом канале? Как пример успешного взаимодействия гражданского общества и власти. Продемонстрируем открытость и готовность к диалогу.

У меня перехватило дыхание. Это было не просто предложение, это был шок. Вот это масштаб! Из андеграундного YouTube-канала прямиком в федеральный эфир, под прицел миллионов глаз.

Это была не просто легализация — это была атомная бомба, которая в одно мгновение уничтожала все препоны, всю нашу маргинальность, выводя нас на совершенно иной уровень влияния. Я почувствовала головокружение от осознания открывающихся возможностей.

— Я… конечно, — выдохнула я, голос чуть дрогнул, но я тут же взяла себя в руки, понимая, что отказываться не только бессмысленно, но и смертельно опасно. В его глазах я видела твердое намерение, и не принять его предложение означало бы перейти дорогу самому влиятельному человеку страны. — Это было бы… очень глупо. Безусловно.

— Вот и договорились, — он кивнул, и его взгляд снова стал пронзительным, словно ястреб, выискивающий добычу.

Казалось, встреча окончена, формальности соблюдены. Он уже немного отвернулся, давая понять, что разговор завершен. Но я почувствовала, что не могу просто так уйти, что это мой единственный шанс. Я должна была что-то сказать.

— Владимир Владимирович, — начала я осторожно, словно ступая по минному полю, — тогда, может, и чиновникам нашим… посоветуете? Чтобы они замки по несколько тысяч квадратных метров не строили… — я сделала крошечную, едва уловимую паузу, вкладывая в слова всю свою искренность, всю боль за простых людей. — А лучше бы больницы, школы и парки. Официально и безнаказанно. А лучше принудительно. Детские площадки, дороги. Людям это нужнее. Люди оценят.

И в этот момент я совершила ошибку. Неосознанно, инстинктивно, желая усилить посыл, достучаться до него, я позволила крошечной, точечной доле своей силы коснуться его воли. Легкое, почти невесомое внушение добра и здравого смысла, желание донести до него правду так, чтобы он не просто услышал, а почувствовал.

Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Его лицо не изменилось ни на йоту, не дрогнул ни один мускул, но в глазах, всего на долю секунды, погасла всякая теплота, любой намек на отеческую доброжелательность, и появилась сталь.

Холодная, отточенная, смертельно опасная сталь, которая пронзила меня насквозь. Он не отпрянул. Он просто стал… другим. Из гибкого, примирительного политика он вмиг превратился в хищника, в охотника, почуявшего угрозу на своей территории. По всей видимости, он почувствовал чужеродное воздействие на свою психику, которую, как я догадывалась, он берег как зеницу ока.

Он медленно поднял руку и погрозил мне указательным пальцем. Простой, почти шутливый жест, который обычно используют, когда отчитывают ребенка, но от него по моей спине прошел ледяной ток страха.

Он сделал это так, чтобы я поняла: это не шутка.

— Не надо так, Анна Владимировна, — его голос стал тихим и абсолютно ровным, без единой эмоции, как звук стального лезвия, рассекающего воздух. — Я и так человек понимающий. И с вашими пожеланиями… — он сделал небольшую, но мучительную паузу, давая мне прочувствовать каждый момент этого молчания, — я обещаю подумать. Все будет учтено.

Я поняла. Поняла всем существом, каждой клеточкой. Я прошла по тончайшему льду над бездонной пропастью, и лед подо мной трещал безбожно.

Он почувствовал мое воздействие. И дал мне понять, что почувствовал. Это было не просьбой, а последним, абсолютным предупреждением. Холодный пот выступил на лбу, но я не смела пошевелиться.

— Спасибо, — прошептала я, опустив глаза, больше не в силах выдерживать этот взгляд, который сжигал меня изнутри.

— С вами свяжутся, — кивнул он и повернулся обратно к камину, словно я уже перестала существовать, словно мое присутствие стало для него неактуальным. Его фигура у огня казалась монументальной и неприступной.