Валерия Хелерманн – Смертельное Таро (страница 21)

Людей в тот день собралось особенно много: партнеры месье де Фредёра, подруги детства покойной и еще множество людей, отдаленно знавших мадам, бродили среди могил с праздной расслабленностью, словно в салоне. Шептались в отдельных компаниях разодетые помпезно и траурно люди. К запаху кладбищенской земли примешались табак и женский парфюм.

Хелена одиноко стояла у чьей‑то могильной плиты. К надгробию матери, возле которого Пласид разговаривал с каким‑то мужчиной в цилиндре, девочка не подходила из-за смеси обиды и чувства несправедливости. На Лени никто не обращал внимания в ее собственный день рождения. За все время она не услышала ни одного поздравления и не получила ни одного подарка – все передадут только завтра, когда праздник уже потеряет весь смысл.

Сковырнув кусок мха носком туфли, Хелена в очередной раз пробежалась по камню взглядом. Даты жизни совсем стерлись от времени, а в строке с именем угадывались лишь отдельные буквы. При мысли о том, что от самой девочки тоже когда‑то останется лишь треснутая безымянная плита, на душе становилось тоскливо. Ее никогда не будут поминать столь же чинно, как мать, на девочку еще при жизни никто не обращал внимания – прогоняя одну подобную мысль за другой, Лени расстраивалась все больше.

– Почему ты стоишь здесь совсем одна, моя волшебная?

Девочка обернулась и уткнулась взглядом в пышный букет белых лилий. Державшая его женщина неожиданно возникла у Лени за спиной и теперь застыла в ожидании ответа.

– Просто так, у меня все хорошо. – Она шмыгнула носом и сглотнула. – Мне просто хочется побыть одной, вот и всё.

У дамы с цветами была широкополая шляпа. Она стояла спиной к солнцу, отчего ее лицо виделось единым серовато-бежевым пятном в обрамлении темных кудрей. Хелена рассматривала незнакомку лишь несколько секунд. И когда спустя годы мадемуазель де Фредёр мысленно возвращалась к этому дню, в ее голове возникал именно этот смутный образ.

– Постарайся не сердиться на свою мать. Никто из присутствующих не желал такого исхода для вас обеих, она в том числе.

– Ну разумеется. – Лени с силой пнула мох. – Все здесь мечтают, чтобы вместо нее умерла я.

– Ты слишком строга к взрослым, моя волшебная. Они мечтают о том, чтобы все остались живы. Однако, как ни прискорбно, устроить это не в силах никого из присутствующих.

– Она все равно могла не умирать в мой день рождения! У всех моих подруг в этот день есть праздник, а меня никто в упор не замечает! Чем я это заслужила?

– Если во всем этом тебя огорчает лишь отсутствие торжества, подумай о том, что наша покойная Элизабет забирает у тебя только один день в году, оставляя для праздников еще триста шестьдесят четыре.

Еще до того, как Лени успела разозлиться от очередного упрека в свой адрес, внезапно она ощутила на плече прикосновения крупной теплой ладони. Дама приобняла ее, слегка придвинув к себе, и в носу девочки защекотало от терпкого запаха лилий.

– У каждого в жизни есть печали, которые он не в силах изменить; но от мыслей об этом ничего не изменится. Легче станет лишь в случае, если примириться с их существованием: в жизни все решено судьбой задолго до нашего рождения.

С нежностью женщина провела Хелене по волосам, и та, не зная, куда отвести увлажнившийся взгляд, запрокинула голову. Отдельные искорки света мелькали между пышными кронами вяза. Пели птицы, сквозь их заливистый щебет пробивались отголоски чужих разговоров. Но стоило подуть ветру, и голоса окончательно гасли за шепчущим лиственным шумом. В то мгновение казалось, что, кроме них с той странной женщиной, на кладбище и вовсе никого не было.

Лени думала, как странно, что в такой погожий день кто‑то мог умереть или годами уже лежать под землей. В голове ее не укладывалось, почему погода на кладбище не всегда холодна и дождлива, а вместо ворон повсюду расселись садовые птицы.

«Грустно было бы отправиться на небо в такую погоду и видеть, как люди вокруг наслаждаются летом. Лучше уж раствориться в небе в грозу, чтобы никто вокруг не радовался». Мысли ее прервала незнакомка:

– Я знаю, что мои речи о предрешенности едва ли отложатся у тебя в памяти, моя волшебная. И все же я надеюсь, что с годами ты поймешь мою мысль и, возможно, даже с ней согласишься.

Дама вытащила из букета цветок и вручила его Хелене, а затем положила еще один на треснутый камень. Женщина попрощалась, а затем степенно двинулась к остальным взрослым. Пока она не скрылась в толпе, Лени с любопытством рассматривала ее богатое черное платье и кудри темных, как ее собственных, волос, что ниспадали по широким расправленным плечам.

Оставшись в одиночестве, Хелена внезапно почувствовала себя неуютно. Недолго постояв в сомнениях, девочка схватила с могилы вторую лилию.

И, прижимая цветы к груди, побежала к отцу.

– Мне скучно.

С измученным видом Хелена раскинулась на диване. Из-за стоявшей в гостиной духоты легкие девушки наполнялись жаром и пылью, а мозг рвало от мигрени.

– Что же ты от меня хочешь, дорогая? Я убежден, при определенных внутренних усилиях ты прекрасно сможешь занять себя, – отозвался из кресла Пласид, не переставая изучать очередные бумаги. – Почему бы тебе не отправиться в парк подышать свежим воздухом?

– Потому что сегодня воскресенье, там будет слишком много людей. – В мыслях всплыло происшествие на лодке, и Хелена скривилась. – Большие толпы лишают сил, а я и без того устала за неделю.

– Боюсь спросить, мадемуазель, устали от чего? Судя по вашему изможденному виду, нам с вашим отцом и не снились такие заботы.

Леонард перегнулся через спинку соседнего кресла и перехватил взгляд девушки. Та при виде его чахоточного цвета лица испытала отвращение и обиженно отвернулась.

– Я устала от постоянного общества невоспитанных людей.

– Ума не приложу, кто же вас так прогневал. – Леонард издал смешок, больше напоминающий попытку прокашляться, и отвернулся обратно. – Но раз уж вам так противна компания невежд и плебеев, почему бы не пойти на публичные лекции? Там вы точно окажетесь в обществе достойных вас интеллигентов.

От одной мысли о том, чтобы несколько часов кряду слушать монотонную речь на какую‑нибудь заумную тему, Хелену окатило волной ужаса. Рассуждения об античной философии и римском праве, постоянно слышимые от отца, вызывали в голове лишь пугающую в своей беспросветности пустоту.

Прошло больше недели после ссоры с Камиллой, но ничего схожего с помутнением, произошедшим в тот день, мадемуазель де Фредёр больше не испытывала. Постоянные попытки вспомнить и объяснить тот внезапно навалившийся ужас делали его все более похожим на фантазию или очередной затянувшийся сон.

– Наверняка вы сами являетесь завсегдатаем подобных слушаний, не правда ли, мой дорогой друг? – Не ведая того, Пласид спас дочь от неудобного вопроса. – Живо представляю вас на лекции по медицине или латинской литературе. Угадал ли я хотя бы отчасти?

– Не люблю слушать в толпе то, что могу прочесть в одиночестве. – Леонард поморщился. – Относительно недавно, собственно, ходил в оссуарий смотреть на Рабле [30].

– Левобережные каменоломни?[31] Я застал то время, когда их закрывали, хотя, признаюсь, не отношусь к людям, для которых это было большой утратой. И все же, еще в году сороковом никто и не мог надеяться, что их со временем вновь откроют, а теперь вы спокойно проводите в них свой досуг. Удивительно!

– Что называют «оссуарий»? – спросила Хелена, чтобы отогнать от себя дремоту.

– Некрополь, если хотя бы это слово вам о чем‑то говорит, – ответил месье Гобеле без всякого оттенка в голосе. – Юные мадемуазель, вроде вас, от подобных мест либо в ужасе, либо в восторге.

– Поделитесь, что вы испытали от вида покойного Рабле? – Пласид не дал своему визави перевести тему. – Мне выдавалось несколько раз побывать у могил великих мира сего, всегда чувствовал благоговейное оцепенение.

– Мне сложно представить что‑то более ужасное, чем видеть человека вживую и точно знать, что он умер.

Повисла неловкая пауза. Хелена глубоко выдохнула в надежде, что совершенно бессмысленный и пустой для нее разговор на том прервется. Однако Леонард закинул ногу на ногу и в том же равнодушном тоне продолжил:

– Но и с живым Рабле я бы увидеться точно не захотел.

– И почему же? – Пласид, заметно смущенный мрачным тоном их беседы, пытался увести ее в другое русло.

Хелене не удавалось взять в толк, почему отец так тянулся к общению с Леонардом: они принадлежали разным поколениям, и оттого интересы их не имели общего. Однако Пласид раз за разом приглашал этого мужчину к ним домой и сам предлагал заниматься документами Гобеле в сверхурочное время, открывая ви́на бутылку за бутылкой.

– Приятно выразить уважение книгам, не обременяя себя напускной скромностью и благодарственными речами автора. Сделать это можно лишь в случае, если тот уже умер.

– Иногда мне кажется, что вы совершенно не любите людей, мой дорогой друг!

– Не люблю пустой торжественности, хотя и это тоже.

– Отец!

От внезапного выкрика мужчины вздрогнули – про изнывающую от скуки даму они оба благополучно забыли.

– Отец, я почти уверена, что мой дядя регулярно устраивает званые вечера у себя дома. Почему мы так не делаем?

Терять Хелене было нечего: уйди она к себе в комнату, развлечения ограничились бы лежанием на кровати. Слушать же и дальше наискучнейший диалог про чью‑то там могилу она была просто не в силах.