Валерия Хасанова – Дорога к тебе (страница 2)
И в этот миг она подняла глаза.
Она смотрела на толпу рассеянно, не останавливаясь ни на ком, и вдруг её взгляд натолкнулся на взгляд Андрея.
Это длилось лишь секунду — один короткий, мгновенный миг. Но за эту секунду Андрей успел увидеть в её глазах удивление, интерес и узнавание. Она смотрела на него так, будто видела раньше, будто он уже был частью её мира. Её зрачки чуть расширились, веер в руке замер, а на щеках вспыхнул легкий румянец.
Затем она смутилась. Опустила ресницы, отвернулась к брату и что-то тихо сказала ему, касаясь его рукава. Граф Шереметев обернулся, бросил быстрый, оценивающий взгляд на Андрея, но ничего не сказал, лишь слегка нахмурился и вновь повернулся к сестре.
Андрей стоял, не дыша. Грудь его вздымалась от бешеного стука, который, казалось, был слышен всему залу. Голова шла кругом. В ушах шумело. Ему чудилось, что весь мир растворился — не стало Академии, толпы, картин. Осталась только она, только этот взгляд, пронзивший его насквозь и оставивший в душе глубокую, сладкую рану.
Он хотел подойти к ней. Хотел поклониться и сказать что-то, но язык не слушался, ноги приросли к полу. Что он скажет? Кто он такой, чтобы врываться в её мир? Он — всего лишь разорившийся князь, мечтатель. Она — графиня, талантливая художница. Что между ними может быть общего?
Страх сковал его. Это был не страх перед людьми, не светская робость, а страх перед самим собой. Перед той силой, которая вдруг поднялась в груди и грозила смести все барьеры. Он боялся, что если подойдёт, то скажет глупость, разрушит это хрупкое очарование, родившееся между ними в ту секунду. Он боялся, что голос её окажется резким, что она засмеется над ним.
Время шло. Андрей стоял в оцепенении, глядя, как она разговаривает с братом, как улыбается проходящему профессору, как поправляет выбившийся локон. Он чувствовал себя мальчишкой, впервые влюбленным, растерянным и неуклюжим. Он ненавидел себя за эту слабость, но подойти не мог.
— Ну что, батенька, так и будете стоять столбом? — раздался голос критика. — Идите, представьтесь. Граф Шереметев человек любезный.
— Нет, — выдохнул Андрей с такой мукой, что критик удивлённо поднял брови. — Я не могу.
Он повернулся и быстро пошел к выходу, лавируя между зрителями. Он не обернулся. Он не мог обернуться, потому что знал: если увидит её ещё раз, то пропадёт окончательно.
Только на улице, на пронизывающем ветру с Невы, он выдохнул с облегчением и ужасом одновременно. Он вскочил в экипаж, крикнул кучеру: «Домой!», и откинулся на сиденье, закрыв глаза. Перед ним всё ещё стоял её взгляд — тот самый, секундный, но такой пронзительный.
«Что это было?» — спрашивал он себя, чувствуя, как дрожат руки.
Он не знал, каков её характер, как звучит её голос. Он знал только её взгляд, который сказал ему больше, чем часы разговоров. И этот взгляд изменил всё.
Всю дорогу до дома Андрей молчал, глядя в окно на проплывающие дома, но ничего не видел. Он видел только её — у окна, с веером, с тем удивительным выражением глаз.
Дома он взбежал по лестнице, не снимая сюртука, и заперся в библиотеке. Ефим, вышедший ему навстречу, был встречен коротким взмахом руки:
— Не беспокоить. Я не выйду до вечера.
Андрей бросил шляпу и трость на кресло, подошел к письменному столу и долго стоял, глядя на чистый лист. Мысли путались. Он должен был что-то сделать. Она не должна была остаться просто мимолетным видением.
Он начал ходить по комнате из угла в угол. Он не знал её адреса. Светские правила строго запрещали незнакомому мужчине даже приближаться к ней. Отец, если бы узнал, пришёл бы в ярость. Княжна Щербатова была бы оскорблена.
Но разве можно управлять сердцем?
Он остановился у окна, глядя на серое петербургское небо. Где-то там, в одном из этих домов, живет она. Дышит. Думает. Может быть, сейчас она тоже стоит у окна и вспоминает того странного молодого человека, который так пристально смотрел на её портрет, а потом исчез.
«Она не знает моего имени, — подумал Андрей с горечью. — Для неё я — ничто».
Но в этой мысли была и свобода. Если он для неё ничто, он может стать кем угодно. Он может стать её тайным голосом, который доносится из темноты.
Он резко повернулся к столу, сел и взял перо. Руки дрожали, но теперь — не от страха, а от решимости. Он должен был написать ей стихи. Чистые, звонкие, как хрусталь, такие же светлые, как солнечный луч на её автопортрете.
Он обмакнул перо в чернила и замер на мгновение. Как передать то, что он чувствовал? Но слова пришли сами собой. Он начал писать быстро, почти не оглядываясь на нелепые пятна чернил, портившие дорогую бумагу:
Он писал о летнем дожде, о весеннем ветре, но главное — о её образе, поселившемся в его душе. Он писал, что увидел её такой, какой она видит себя сама. Стихи были полны восхищения, но в них не было пошлости, только благоговение, трепет и чистая, почти молитвенная любовь.
Закончив, он перечитал написанное. Стихотворение получилось длинным, в несколько строф. Он чувствовал, что в этих строках есть правда, есть та самая искра, которую он так долго искал. Это была его исповедь.
Теперь стихи нужно было отправить. Но как?
Он не мог послать письмо прямо в дом Шереметевых — это был бы скандал. Не мог воспользоваться городской почтой — частные письма легко могли попасть не в те руки. Нужно было найти кого-то, кто мог бы передать конверт лично графине или её горничной.
Андрей вспомнил старого служителя в Академии, который помогал развешивать картины. Тот человек выглядел добродушным и, кажется, хорошо знал семью Шереметевых.
Он осторожно вложил исписанный листок в плотный конверт, запечатал его сургучом с фамильным гербом Вишневских — два скрещённых меча и корона. Он не стал подписываться. Пусть она гадает, кто этот таинственный незнакомец. Если она сердито отбросит письмо, у неё не будет возможности найти его.
«Сначала стихи, — решил он. — А потом, если судьба будет благосклонна, я покажусь ей сам. Но не раньше, чем она захочет этого».
Он положил конверт в ящик стола и запер его на ключ. Оставалось самое трудное — дождаться утра.
Ночь тянулась бесконечно долго. Андрей не сомкнул глаз, ворочаясь в постели, прокручивая в голове разные варианты. Что если служитель откажется? Что если письмо попадет к её отцу? Что если она засмеется над ним и разорвет бумагу?
Мысли были мучительными, но в глубине души он знал одно: он не мог молчать. Он должен был бросить вызов судьбе. И пусть отец мечтает о княжне Щербатовой, а свет требует от него благоразумия — он, Андрей Вишневский, решил любить. И первой жертвой этой любви стал запечатанный конверт, лежащий в ящике письменного стола.
Под утро, когда за окнами начало светать, Андрей провалился в тревожный, беспокойный сон. Ему снилась она — сидящая у того самого окна с васильками. Но теперь васильки были в его руках, и она улыбалась ему той улыбкой, которую он видел только в своем воображении.
А когда он проснулся, первая мысль была о ней. И о том, что сегодня он сделает шаг, который изменит всё. Шаг, за который ему, возможно, придется заплатить слишком дорогую цену. Но он был готов платить.
Глава вторая. Первая встреча
Октябрь 1844 года выдался в Петербурге на удивление ясным и сухим. Бабье лето задержалось дольше обычного, и город, уставший от сентябрьской сырости, словно воспрянул духом. Золотые листья кружились над Невой, солнце щедро заливало набережные, а в воздухе стоял тот прозрачный, хрустальный холодок, который бывает только в преддверии первых заморозков. В такое время казалось, что даже самые заурядные события приобретают особый, почти праздничный смысл.
Андрей Вишневский стоял у окна своей библиотеки и смотрел на сверкающую гладь реки. Прошло три недели с того памятного дня в Академии Художеств, и за это время он превратился в тень самого себя. Почти не выходил из дома, отказывался от приглашений, ссылаясь на нездоровье, и проводил часы в мучительном ожидании. Ефим, верный Ефим, молча ставил на стол остывающий чай и только вздыхал, понимая, что барин болен не телом, а душой.
Утром четырнадцатого октября случилось то, чего Андрей ждал и боялся одновременно.
Он сидел за письменным столом, безуспешно пытаясь читать очередной том Шиллера, когда раздался робкий стук в дверь. На пороге стоял Ефим, и в руках его был небольшой, изящный конверт из плотной бумаги кремового оттенка. На конверте не было адреса, только вензель в виде изящно переплетённых букв «А.Ш.» и тонкий, едва уловимый аромат лаванды.
Андрей вскочил так резко, что опрокинул чернильницу. Чёрные пятна расползлись по дорогому сукну скатерти, но он не заметил этого. Он смотрел только на конверт, который Ефим протягивал ему с почтительной осторожностью.
— Это, ваше сиятельство, доставили час назад. Мальчик из Академии, тот самый служитель, которому вы дали... ну, вы помните. Сказал, что просили передать лично в руки и что ответа не ждут. Но я подумал...
— Дай сюда! — перебил Андрей, выхватывая конверт. Руки его дрожали так, что он боялся разорвать бумагу. — Оставь меня, Ефим. И чтобы никто не входил.