Валерия Хасанова – Дорога к тебе (страница 1)
Валерия Хасанова
Дорога к тебе
«Дорога к тебе»
Роман
Глава первая. Утренний свет
Сентябрь 1844 года выдался в Петербурге на редкость сырым и хмурым. Нева тяжело катила свои свинцовые воды, ветер с залива гнал по набережным низкие облака, и город казался огромной серой гравюрой, где лишь изредка вспыхивали золотые купола соборов да яркие мундиры прохожих. В доме на Английской набережной, где окна выходили прямо на реку, жизнь только начинала пробуждаться, но для князя Андрея Вишневского этот день уже был безнадежно испорчен.
Он стоял у высокого окна в своей библиотеке, нервно теребя уголок плотного конверта. Бумага была дорогой, с гербом, письмо пришло с вечерней почтой накануне, и в каждой его строчке сквозила та ледяная благосклонность, которая была хуже любого открытого упрека. Князь Николай Петрович Вишневский, отец Андрея, человек старой екатерининской закалки, служивший при двух императорах, не терпел возражений. Его воля была законом, и этот закон должен был исполняться беспрекословно.
«Порадуй меня, Андрей, — писал отец твердым, уверенным почерком. — Хватит тебе жить мечтами и рифмами. Жизнь — это имение, долги и прочный брак. Княжна Щербатова будет в городе к началу сезона. Подумай об этом серьезно, или я подумаю о твоем содержании. Тысяча рублей в месяц — сумма нешуточная, и я волен распоряжаться ею по своему усмотрению. Остепенись, мой мальчик. Тебе двадцать пять, пора стать мужчиной, а не вечным студентом, пропадающим в библиотеках и антикварных лавках».
Андрей сжал письмо в кулак, смял его и, раздраженный, швырнул в камин. Бумага вспыхнула, и на мгновение он почувствовал себя свободным, но ощущение тут же угасло, сменившись горечью. Ему, выпускнику университета, человеку, цитирующему Гёте наизусть и разбирающемуся в древних фолиантах лучше любого антиквара, предлагали торговать собой, как мешком муки. Княжна Щербатова! Он даже не знал, как она выглядит. Но отцу было всё равно. Ему нужны были связи, наследники, порядок в родовом имении, которое Андрей, по его мнению, пускал на ветер.
— О чем вы грезите, князь? — раздался скрипучий голос за спиной.
Андрей обернулся. В дверях стоял его камердинер, старый Ефим, морщинистый и сутулый, но с неизменной искоркой понимания в глазах. Ефим служил у Вишневских тридцать лет, помнил Андрея еще мальчишкой и его покойную матушку, любившую стихи и цветы. Именно поэтому он всегда был на стороне молодого князя, хотя виду не подавал.
— О том, Ефимушка, что старые дубы не понимают, как растут молодые побеги, — усмехнулся Андрей, поправляя безупречно повязанный галстук. — Батюшка решил меня женить. На княжне Щербатовой.
Ефим покачал головой, и в его глазах мелькнула тревога.
— Слышал-с. Девушка из хорошей семьи, приданое богатое. Но позвольте сказать, ваше сиятельство, я бы на вашем месте не торопился. Душа — она не приданое.
Андрей благодарно улыбнулся. Ефим был единственным, кто понимал его, не осуждал за увлечение поэзией и древними рукописями, за те часы, которые он проводил в уединении.
— Верно говоришь. Готовь экипаж. Поеду в Академию Художеств. Там сегодня выставка. Хочу увидеть нечто прекрасное, чтобы смыть с души эту пошлость.
— Слушаю-с, — Ефим поклонился и вышел, но у дверей остановился. — Ваше сиятельство, вы бы хоть завтракали.
— Потом, Ефим.
Андрей подошёл к высокому трюмо в золоченой раме. Высокий, стройный, с темными, чуть вьющимися волосами, которые он носил длиннее, чем было принято, с тонким, аристократическим лицом и проницательными серыми глазами. Он был красив той особенной мужской красотой, в которой чувствовались порода, ум и какая-то неуловимая щемящая тоска. Андрей знал, что нравится женщинам, но в последнее время женское общество тяготило его. Слишком много пустоты, слишком много света, слишком много фальши.
Он надел сюртук темно-синего сукна, который сидел на нем безупречно, взял трость с набалдашником из слоновой кости и вышел из кабинета. На лестнице его уже ждал Ефим с шляпой и перчатками.
— Экипаж подан, ваше сиятельство.
Андрей кивнул, на ходу надевая перчатки. Выходя из дома, он оглянулся на фасад с колоннами, напоминающий ему о родовой гордости, и почувствовал, как тиски отцовской воли сжимаются вокруг шеи. Он отогнал это чувство, вдохнул сырой воздух с запахом Невы и решил, что этот день принадлежит только ему.
Дорога до Академии Художеств была привычной, но в этот раз она казалась бесконечной. Андрей смотрел в окно кареты на проплывающие мимо особняки, на извозчиков, на чиновников, спешащих на службу, на барышень в модных шляпках и чувствовал себя чужим в этом мире, где всё было подчинено правилам, чинам и деньгам. Ему хотелось чего-то настоящего, того, что заставило бы биться чаще. Он не знал, что через час судьба подарит ему это.
Академия Художеств гудела многоголосьем. Высокие колонны, мраморные полы, лепнина на потолках внушали благоговение. Публика собралась самая разная: от чопорных вельмож в расшитых мундирах до бедных студентов в потертых сюртуках, жадно ловивших каждое слово именитых критиков. Здесь царил дух искусства, но дух этот был чиновным, академическим, лишенным той живой искры, которую так ценил Андрей.
Он рассеянно скользил взглядом по полотнам: библейские сцены с идеально выписанными мускулами, парадные портреты вельмож с орденами, идеализированные пейзажи Италии. Всё это было мастеровито, но мертво. Ему хотелось воздуха, чувства, той искренней боли или радости, что заставляет душу трепетать. Искусство, считал он, не может быть только ремеслом. Оно должно быть исповедью. Но здесь не было ничего подобного.
Андрей медленно обходил залы, изредка останавливаясь, но ни одна картина не задерживала его взгляда надолго. Он уже хотел уйти, разочарованный, как вдруг внимание привлекла небольшая толпа у дальней стены, у окна, выходившего в сад. Там слышались возгласы восхищения и тихие, почтительные перешептывания.
Протиснувшись ближе, Андрей замер.
Это был портрет. Небольшой, не формата парадной картины, а скорее этюд — среднего размера, в простой деревянной раме, без позолоты. На полотне была изображена девушка в простом синем платье с белым кружевным воротничком, сидящая у открытого окна. За окном угадывался летний сад, залитый солнцем, на подоконнике стоял глиняный кувшин с полевыми васильками. Девушка держала в руке одну такую веточку, но смотрела не на неё, а куда-то вдаль, за пределы холста.
Взгляд её был удивительным. В нем чувствовались глубина, целомудренная печаль и тайна. Свет падал на лицо так, что золотил русые волосы, делая их похожими на расплавленный мед, а на коже играли мягкие, теплые тени. Она не улыбалась, но в изгибе губ угадывалась добрая, тихая улыбка, предназначенная не зрителю, а солнечному лучу на подоконнике.
И тут Андрей заметил нечто, отчего дыхание перехватило уже по-настоящему. В правом нижнем углу картины, почти сливаясь с тенью драпировки, стояла крошечная, но отчетливая подпись:
Это был автопортрет.
Мысль эта пронзила его, словно молния. Она писала себя саму. Не для того, чтобы выставить напоказ красоту, не чтобы угодить мужскому вкусу или поразить публику мастерством. Она писала себя, чтобы запечатлеть мгновение внутренней жизни — тот тихий час, когда душа остается наедине с собой. Она смотрела в зеркало и видела не черты лица, а ту светлую грусть, что сейчас так потрясла Андрея.
Он стоял как вкопанный, не в силах отвести глаз. Ему казалось, что он невольно подглядел за её молитвой, за самым сокровенным разговором с самой собой, и теперь обязан хранить эту тайну.
— Потрясающе, не правда ли? — раздался рядом чей-то голос.
Андрей вздрогнул. Рядом с ним стоял пожилой господин в очках, с седыми бакенбардами — судя по виду, критик.
— Это нечто необыкновенное, — с трудом выговорил Андрей, чувствуя, как пересохло в горле. — Я никогда не видел ничего подобного. Эта искренность, эта прозрачность души...
— О да! — с воодушевлением подхватил критик. — Графиня Анна Шереметева. Дочь князя Шереметева, из той ветви, что живет на Мойке. Молодая, талантливая, но пишет исключительно для себя, для узкого круга. Отец был против, считал это недостойным аристократки, но брат, граф Дмитрий Шереметев, всегда её поддерживает. Именно он уговорил её выставить хотя бы одну работу на этой выставке. И, как видите, не прогадал.
— Где она сейчас? — спросил Андрей, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.
Критик усмехнулся с понимающей хитринкой:
— Половина молодёжи здесь только ради этого. Вон она, у окна, со своим братом. Видите, светло-зелёное платье?
Андрей резко обернулся и увидел её.
Она стояла в тени колонны, у высокого стрельчатого окна, которое заливало её мягким, рассеянным светом. Она была одета в простое, но изящное платье светло-зеленого муара, подчеркивавшее стройную фигуру. В руках она держала веер, но не раскрывала его, а машинально перебирала пальцами кружево.
Она была живым воплощением портрета — те же русые волосы, уложенные в гладкую прическу с локонами у висков, та же благородная, чуть задумчивая осанка. Но вживую она казалась даже лучше. В глазах сверкали живые искорки, на губах играла застенчивая улыбка. Она слушала брата — молодого бледного человека в щегольском сюртуке, с живыми, умными глазами, — но чувствовалось, что она смущена всеобщим вниманием. То и дело она поправляла кружевной воротничок, украдкой поглядывая на зрителей.