Валерия Дархан – Сонные жилы. Цена Эллера. Книга 3 (страница 3)

Имран резко сказал:

- Нет.

В этот раз в голосе треснуло что-то живое.

Вот оно, подумала Катя. Вот место, где ему больно по-настоящему.

Херрад повернулся к нему.

- Ты спрятал цену. Ключница нашла её. Нижние сны уже знают запах. Если она останется рядом с тобой и не увидит, за что держит ключ, она откроет тебя из жалости.

Имран смотрел на него, как на мишень.

- Она не откроет.

- Потому что ты веришь ей?

- Потому что она не ты.

Эти слова были сказаны без нежности. Даже грубо. Но у Кати внутри что-то болезненно сжалось.

Херрад кивнул.

- Тогда пусть смотрит.

Пол под ногами Кати стал мягким.

Не физически. Хуже. Мир провалился как сонный паралич. Тело осталось стоять, а сознание рвануло вниз, в сухой жар, в дым, в крик, который ещё не успел стать человеческим.

Последнее, что она почувствовала в зале Совета, - пальцы Имрана.

Он всё-таки схватил её за руку.

И на этот раз не отпустил.

Глава 3. Палец огня

Огонь пах не деревом.

Катя ожидала дыма, гари, треска досок, человеческого крика. Всё это было, но главным оказался другой запах - сладкий, густой, почти мясной. От него сразу захотелось вывернуть себя наизнанку. Она стояла посреди чужой памяти и понимала: это не видение для сочувствия. Это место, где цена до сих пор не закончилась.

Дом горел изнутри.

Стены были глинобитные, тёмные, с узкими окнами. За окном - ночь Глисы, плотная и синяя. Внутри - красный свет, но Саир не увидел бы его. Катя почему-то подумала об этом с нелепой чёткостью, будто мозг пытался ухватиться за любую мелочь, чтобы не смотреть на главное.

Имран был моложе.

Не намного. Просто в нём ещё не было той окончательной тишины, которую Катя знала. Волосы короче, лицо резче, глаза злее. На обеих руках - все пальцы.

Эта деталь ударила сильнее, чем ожидалось.

Целая левая рука.

Она смотрела на неё и чувствовала в груди стыдное, невозможное желание: пусть так и останется. Пусть сейчас всё изменится. Пусть он не потеряет. Пусть девочка выбежит сама. Пусть мир хоть один раз возьмёт плату с кого-то другого.

- Не думай так, - сказал Имран рядом.

Катя вздрогнула.

Он стоял с ней в памяти. Настоящий. Тот, сегодняшний. Лицо закрыто тенью, левая перчатка на руке, которой уже не могло быть целой.

- Я ещё ничего не сказала.

- Ты дышишь громко.

Катя хотела огрызнуться. Не смогла.

В горящем доме закричал ребёнок.

Молодой Имран рванулся к двери. Кто-то схватил его за плечо - женщина в серой повязке, возможно, старшая Эллерка. Она кричала ему что-то на языке Глисы. Катя не понимала слов, но смысл бил в кожу: нельзя. Поздно. Разлом уже взял воздух. Если войдёшь, откроешь ниже.

Имран сбросил её руку.

- Он всегда был таким? - спросила Катя.

- Каким?

- Невыносимым.

Настоящий Имран молчал так долго, что она почти пожалела.

- Да.

Внутри дома снова закричали.

Один голос. Потом второй.

Катя похолодела.

- Там было двое детей.

Имран не ответил.

На его лице не было привычного камня. Было что-то хуже - человек, который столько лет удерживал одну историю, потому что вся история могла его разрушить.

Молодой Имран вошёл в огонь.

Не красиво. Не героически. Он прикрыл лицо рукой, закашлялся, врезался плечом в балку, едва не упал. Пламя жрало воздух. В нём были чёрные провалы, и из этих провалов тянулись тонкие руки нижнего сна. Катя видела их ясно: не пламя, не дым. Что-то вошло через горящий дом и училось изображать пожар.

Первая девочка лежала у стены.

Алина.

Катя знала её уже по обрывкам, по записям, по чужим голосам. Маленькая, в ночной рубашке, с чёрными волосами, лицо в саже. Она не плакала. Слишком мало воздуха.

Молодой Имран поднял её.

Вторая девочка была за печью.

Младше. Светлые волосы слиплись от пота. Она была жива. Глаза открыты. В них уже стояло не детское понимание: взрослые не успевают.

- Мара, - прошептала Катя.

Имран закрыл глаза.

Вот и ненависть.

Она пришла быстро, горячо, без благородства. Катя ненавидела его в эту секунду. Не за то, что он спас одну и не спас другую. За то, что столько времени нёс это рядом с ней и молчал. За то, что дал ей выбирать с неполной правдой. За то, что её любовь к нему теперь должна была вместить ещё одну детскую смерть.

- Ты сказал «девочка», - произнесла она.

Голос был чужой.

- Я сказал то, что мог сказать.

- Удобно.

Он принял.