Валерий Юрич – Алхимик должен умереть (страница 8)

– На кухне, под лавкой лежит, вроде, старая плошка, – прозвучал неуверенный ответ. – Кухарка в нее объедки кошке наливает. А чего?

– Плошка сойдет. У тебя с кухней как?

Мышь фыркнула.

– Кастрюли за мной пока не бегают, если ты об этом. Но Фрося, если поймает…

Фрося – наша кухарка, судя по Лисовым воспоминаниям. Женщина с тяжелой рукой и буйным нравом, склонная к ругани и подзатыльникам.

– Слушай, мне совсем никак, – покачал я головой. – Если Фроська меня увидит, сразу вспомнит, как я хлеб у нее стащил, – невесело продолжил я. – А вот тебя может и не заметить.

Мышь презрительно хмыкнула, но подбородок у нее чуть вздернулся. «Может и не заметить» прозвучало для нее почти как комплимент.

– Что делать-то надо? – сдалась она, наконец.

– Достать плошку. И раздобыть немного соли, чеснока. И, если повезет, – уксуса или хотя бы рассола из кадки с капустой. Запомнишь?

Мышь закатила глаза.

– Я же не дурочка, Лис.

– Вот сейчас и проверим, – ехидно улыбнулся я.

Мышь усмехнулась еще раз, но уже без злости.

– Жди, – бросила она через плечо и исчезла из закутка, растворившись в тени, как и положено маленькой беспризорнице с говорящей кличкой Мышь.

Я остался один и привалился затылком к стене.

Итак, список.

Для полосканий и мази мне нужны: полынь, мята, подорожник, крапива, чеснок, уксус, зола, соль, немного жира. Плюс, конечно же, ступка.

Подорожник с крапивой растут здесь и во дворе у забора. Зола ссыпана в небольшую кучку у стены подсобки. Соль и уксус – на кухне. Чеснок – там же. Полынь и мята – за оградой, на пустыре или вдоль дороги. Жир… жир – в котле, на стенках.

Все это можно достать, если не лезть на рожон.

Главное – время. До завтра его еще навалом. Лишь бы не сыграть в ящик до этого момента от очередной гениальной идеи Семена.

Я с усилием поднялся и потопал к выходу из закутка.

С кухни доносились привычные грохот и ругань. В дальнем углу двора двое старших колотили ковер – то ли приютский, то ли чей-то пожертвованный, давно превратившийся в пыльную тряпку. У стены чернела кучка золы и шлака – остатки зимних топок. Наверное, свалили сюда весной и до сих пор не растащили.

Именно это мне сейчас и нужно.

Я направился к куче, делая вид, что просто решил справить нужду подальше от остальных: тут так многие делают, если лень ждать своей очереди возле дыры в полу. Никто на меня даже головы не повернул. Быть никем иногда гораздо удобнее.

Нагнувшись, я сделал вид, что поправляю лапти, и в этот момент быстро загреб немного сухой золы и мелкого угля. Сыпучее, теплое на ощупь, чуть пахнет гарью. Высыпал все это в подол рубахи, подтянул ткань и завязал узлом. Первичная емкость.

Итак, золу добыли. Уже хорошо.

Обратно я шел медленно, чтобы не привлекать внимания с подозрительно оттопыренным подолом. В приюте слишком хорошо знают цену любому свертку. Но если идти, как будто еле ноги волочишь, да еще каждые пару шагов изображать слабое покашливание – никто не остановит. Забитых и больных тут стараются не трогать. Только лишняя морока будет, если сдохнут.

В закутке я осторожно высыпал золу в угол. Земля здесь сухая, нижний край стены чуть вогнут. Получилось импровизированное хранилище. Дополнительно все это дело накрыл сверху плоской дощечкой. Готово.

Следующее – трава.

Крапивы возле забора было еще достаточно. Подорожник же я видел во дворе. В моем убежище его почти не осталось. Так что, особо не скрываясь, я направился к новому месту сбора. Воспитанники приюта сновали туда-сюда, кто-то дурачился, кто-то просто сидел на ступеньках, греясь на солнце. Я присел у стены, как будто решил передохнуть, и начинал ковыряться в земле.

Листья подорожника здесь широко разрослись. Осторожно, по одному, я начал их срывать, сразу прижимая к ноге. Ладонь мгновенно прикрывала свежую зелень. Со стороны казалось, что я просто опускаю кисть на колено. Никто не обращал на меня никакого внимания. В приюте, особенно в редкие часы отдыха, все слишком заняты собой.

Подорожник отправился вслед за золой и крапивой – в мое хранилище под дощечку. В этот момент я уже начал чувствовать себя кладовщиком.

А вот с полынью и мятой будет сложнее. На дворе их нет. Целенаправленно цветы тут не выращивают, травы не любят: все, что не приносит прямой пользы, считается сорняком. Светской привычки сажать мяту под окнами тоже нет, а монахи довольствуются сушеными травами из лавок.

Значит, придется как-то пробраться наружу.

За ворота приюта детей просто так не выпускают. Только с поручением или, если старшие изволят взять с собой. Но стены и заборы строят взрослые. А преодолевать их лучше всего умеют дети.

В этот момент, запыхавшись, в закуток завалилась Мышь. В руках у нее виднелась добыча.

– Держи, – гордо выдала она и поставила на землю сколотую глиняную плошку. Край у нее был отбит, но дно оказалось целым. Дальше последовал крошечный глиняный кувшинчик без ручки, наполовину заляпанный чем-то темным.

– Это что? – кивнул я на кувшин.

– Уксус, – с достоинством сообщила Мышь. – Фрося им капусту поливает, чтоб не тухла.

Я бережно взял кувшин и поднес его к носу. Пахло кисло, резко.

Отлично!

– А соль? – я вопросительно поднял бровь.

Мышь, не говоря ни слова, вытащила из-за пазухи небольшой узелок. Внутри – пара пригоршней сероватой крупной соли.

– И… – она замялась, затем вдруг выудила еще что-то: два маленьких зубчика чеснока, уже подсушенных, но вполне годных.

Я поднял на нее удивленный взгляд.

– Хороший улов. Это ты так, между делом прихватила? – кивнул я на кувшинчик с уксусом.

– Он сам в руку прыгнул, – невозмутимо заявила она. – Одним больше, одним меньше… – В глазах у нее заплясали лукавые огоньки.

– Умница, – спокойно произнес я. Без сюсюканья, без восторгов. Констатация факта. Щеки Мыши под слоем грязи едва заметно порозовели.

– А насчет плошки вообще удачно вышло, – продолжила она. – Фрося как раз отвернулась: кота за хвост ловила. Он опять в кадку залез. Я и схватила.

Я поставил плошку на землю и рядом положил свой камень. Набор юного алхимика почти готов.

– Осталось совсем чуть-чуть. Полезешь со мной за забор? – Я провокационно подмигнул.

– Щас?! – глаза Мыши чуть из орбит не выскочили. – Ты сдурел? Семен же…

– Семен сейчас пьет с кем-то во дворе, – перебил я ее. – Если и хватится нас, то не раньше, чем через час, когда ему все осточертеет. А вернемся мы гораздо раньше.

Мышь колебалась. Страх перед Семеном боролся в ней с привычкой верить моему странному спокойствию.

– Чего там за забором-то? – прошептала она наконец.

– Полынь и мята, – невозмутимо ответил я. – Горечь и прохлада. Будем делать так, чтобы Кирпич меньше рычал, а ты еще легче дышала.

– А Кирпич-то здесь при чем? – в ее голосе звучало уже гораздо меньше протеста.

– У него зуб болит, – напомнил я. – Неприятная, знаешь ли, штука. Мята с полынью должны помочь. Если сработает – он будет бить меня реже. А если повезет – и тебя тоже.

Мышь хмыкнула и немного помолчала, взвешивая риски.

– Ладно, – наконец, нехотя кивнула она. – Только, сомневаюсь, что ты пролезешь. – И она окинула меня неуверенным взглядом.

– Посмотрим. Показывай, где лаз.

Она тяжело вздохнула, словно я только что втянул ее в бездну греха, и махнула рукой:

– За старым амбаром, в самом углу забора, доска подгнила. Мы раньше там лазили, но Семен как-то заметил, двоих поймал, ремнем отходил. Я с тех пор… ну… – она понуро умолкла.

– С тех пор ты стала умнее, – закончил я. – И это главное. Так что в этот раз мы не попадемся.

Мы выбрались из закутка и скучающей походкой направились в другой конец двора. Там, за покосившимся амбаром, приютилось укромное местечко, куда мало кто совался. Здесь все заросло сорняками и крапивой. У почерневшей от времени стены бесформенной кучей валялись какие-то деревяшки и поленья.