Валерий Юрич – Алхимик должен умереть (страница 10)

Для полосканий мне нужно было совсем другое соотношение, чем для мази. Поэтому я сразу разделил порции.

Часть полыни, крапивы и мяты, пару маленьких листочков подорожника и немного чеснока я отложил отдельно – это пойдет в полоскание для Кирпича и, по облегченной схеме, для горла Мыши и Тима. Остальное – в мазь.

Я взял большую горсть подорожника, добавил туда несколько листиков мяты с крапивой и немного полыни.

Зелень шуршала в руках, как сухая бумага. Я сжал ее в кулаке и помял, а потом бросил в плошку с жиром. Сверху посыпал немного соли – ровно столько, чтобы вытянуть сок, но не высушить насмерть. Потом ногтем соскоблил с чесночного зубчика шелуху, раздавил его плоской стороной камня и тоже отправил в плошку.

– Воняет будет, – осторожно заметила Мышь, наблюдавшая за каждым моим движением.

– Чем сильнее воняет, тем меньше туда лезут руками, – отозвался я. – Хорошая защита от всяких идиотов.

Ухватив поудобнее камень‑пестик, я начал растирать содержимое плошки.

Сначала трава просто мялась – шуршала, сопротивлялась, пыталась выскользнуть от нажима. Но я давил размеренно, меняя направление, иногда чуть‑чуть поворачивая камень, чтобы ребро захватывало самые упрямые жилы. Жир под травой уже слегка подтаял от тепла моих рук и интенсивных давящих движений, и постепенно начал смешиваться с зеленью.

Спустя какое-то время шорох сменился влажным хлюпаньем. Зеленая масса густела, темнела, на стенках плошки оставались мазки грязно‑изумрудного цвета. Чеснок тоже вступал в свои права: терпкий, тяжелый запах пополз вверх, перебивая даже аромат мяты.

– Фу‑у, – не выдержала Мышь, закрывая нос рукавом. – Это точно лекарство? Похоже на… на то, что сзади у коров сыпется.

– Ты удивилась бы, если б узнала, из чего в городе делают лучшие мази, – усмехнулся я, не останавливаясь. – Главное – не вид и запах, а результат.

Жир постепенно втянул в себя соки: подорожник с крапивой отдавали свежую зелень и заживление, мята – прохладу, полынь – горечь и жар, чеснок – антисептик. Соль рвала клеточные мембраны, вытягивая лишнюю воду.

Я добавил щепотку золы – совсем немного, чтобы придать мази легкую щелочность и способность сушить воспаление, а не только успокаивать его. Пепел слегка похрустывал под камнем, но постепенно перестал – значит, размололся достаточно.

Когда масса стала однороднее – густая, вязкая, зеленовато‑серая, я тщательно вытер камень о край плошки и осторожно плеснул туда несколько капель уксуса из маленького кувшина.

Жижа немного пошипела, словно обиделась. Запах стал резче – к чесноку и травам добавилась уксусная кислота, пробивающая нос до самой макушки.

Уксус играл сразу три роли: вытягивал и растворял активные вещества, дезинфицировал и… делал вкус настолько мерзким, что никто, даже из жадности, не захочет сожрать эту мазь. В приюте это действовало лучше любой защиты магическими печатями.

– Вот это уж точно ведьмовское, – простонала Мышь. – От такого не только гниль вылезет, от такого все живое сбежит.

– Не сбежит, – уверенно ответил я. – Достаточно ощутить на себе действие этого снадобья, и за ним в приюте очередь выстроится.

Я еще немного поработал камнем, пока жир, сок трав и уксус не соединились в одну, пусть и грубую, но уже похожую на мазь субстанцию. Она блестела в полумраке закутка, как болотная грязь после дождя.

Я наклонился и принюхался.

Пахло полынной горечью, чесноком, дымом золы и кислятиной. В нормальной лаборатории меня бы выгнали с таким «шедевром» в хлев. Но здесь… здесь это выглядело превосходно.

– Это мазь, – сказал я. – Для синяков, шишек, порезов и всякой дряни, которой тут больше, чем грязи.

Я зачерпнул немного пальцами – масса была теплая, чуть шершавая из‑за золы. Для начала мазь надо было испытать на самом доступном объекте – на себе.

Я осторожно притронулся к щеке. Скула пульсировала от удара Кирпича. Под свезенной до крови кожей расползалось тугое, набухающее пятно. Я аккуратно нанес мазь тонким слоем, чуть заходя за границу раны. Первый отклик был ожидаемым: жжение.

Кожа зазудела, словно я натер ее крапивой. Я стиснул зубы, но руку не отнял. Через пару мгновений жжение перешло в жар, а затем – в тугую, тяжелую пульсацию. Мята робко попыталась пробиться сквозь полынный огонь – и, наконец, у нее получилось. Там, где до этого боль просто давила, появилось ощущение легкого холода, в глубине раны приятно заныло.

– Больно? – неуверенно спросила Мышь.

– Больно, – удовлетворенно кивнул я. – Но это хорошая боль. Рабочая.

Я вытер пальцы о внутренний край плошки, затем, недолго думая, задрал рубаху до ребер. Воздух неприятно коснулся синевы – живот, бок, грудная клетка были словно карта боевых действий: синяки всех оттенков, от фиолетового до желто‑зеленого.

Мышь ойкнула.

– Семен… – начала она.

– Семен, Император, да хоть сам черт рогатый, – перечислил я. – Все, кто любит бить, рано или поздно встречают того, кто умеет лечить.

Я набрал еще мази и осторожно втер ее в широкий синяк. Туда, где ребра ныли сильнее всего. Снадобье легло плотным слоем и быстро начало отдавать тепло.

Внутри меня что‑то громко запротестовало. Но я знал меру – не стал мазать весь бок сразу, только самые болезненные области. Перегрузить слабое тело, даже лекарством, было проще простого.

– А мне… можно? – неуверенно спросила Мышь, тыкая пальцем себе в область грудной клетки. – Тут, – она прижала ладонь к ребрам с левой стороны. – Когда кашляю, будто ножом режут.

Я посмотрел на нее внимательнее.

Под рубахой грудная клетка ходила чаще, чем должна у ребенка в состоянии покоя. Ключицы торчали. Щеки впали. Кашель, конечно, шел не только из‑за воспаленного горла и бронхов – там легкие давно попросились наружу. Мазью здесь сильно не поможешь. Однако даже простое снятие мышечного спазма могло ощутимо облегчить дыхание.

– Можно, – ответил я. – Только тонким слоем. И исключительно сбоку и сзади, понятно? На грудь – пока нельзя.

Она кивнула.

– Я сама, – смущенно пробормотала и, осторожно зачерпнув кончиками пальцев немного мази, отвернулась. Потом коснулась рубахи, поморщилась, но все‑таки задрала ее с одной стороны. Ребра под кожей торчали, как решетка. Она нанесла мазь на костлявый бок, сдавленно шипя от боли.

– Терпи, – сказал я. – Если станет хуже – сразу скажешь.

– С тобой только хуже и бывает, – привычно огрызнулась она, но в голосе чувствовалось больше облегчения, чем злости.

Через минуту с процедурами было покончено. Я отодвинул плошку с остатками мази к стене и прикрыл сверху куском относительно чистой тряпицы, которую стащил в спальне с чьей-то кровати – от пыли и лишних глаз.

После этого я извлек из еще одного углубления глиняный горшок со снадобьем от кашля.

– Последняя порция на сегодня. – Я вылил немного в заранее найденный и промытый черепок, а потом привычным движением протянул Мыши.

Та покорно взяла, открыла рот и, поморщившись, проглотила. Потом я принял свою порцию и быстро слил остатки к забору, освободив емкость.

Теперь пришел черед средства для полоскания.

Я окинул внимательным взглядом отложенную часть ингредиентов: немного полыни и мяты, пара маленьких, нежных листочков подорожника и крапивы, щепотка соли, остаток чеснока.

– Воды бы надо, – задумчиво протянул я, глянув на Мышь. – Чистой, насколько это тут вообще возможно. И какую-нибудь емкость для дозы Кирпича. Да, пожалуй, горшочек тоже не мешало бы сполоснуть.

Мышь с готовностью кивнула.

– В бочке еще оставалась вода, – вспомнила она. – Щас все сделаю.

Она исчезла и через несколько минут вернулась с чистым горшочком, старой пошарпанной пиалой и глиняной кружкой, в которой плескалось то, что здесь считали питьевой водой. Она отдавала вкусом бочек и железа от ржавого обруча.

– Умничка! Где пиалу-то хоть достала? – я с удивлением посмотрел на довольно редкую для приюта посудину.

– Это… моя, – внезапно потупилась она, а потом раздраженно добавила: – Короче, неважно! На, держи.

Я не стал дальше до нее докапываться и расставил принесенную посуду на земле.

Для начала я налил в горшочек немного уксуса, добавил щепоть соли и чуть золы. Зола в правильной дозе делает раствор более действенным против нагноений, но, если переборщить – сожжет слизистую. Здесь нужна точность, особенно, если имеешь дело с Кирпичом. А у меня, как назло, не было весов. Только глаз, язык и опыт.

Я поднес раствор к носу, вдохнул, чуть коснулся кончиком пальца и лизнул. Кисло, жгуче, но терпимо. Хорошо.

Травы я размял в пиале, добавил каплю воды, и осторожно ввел эту зеленую кашицу в раствор. Перемешал, дал постоять. Настоящие настойки требуют времени, но у меня было меньше часа до отбоя и единственный шанс не схлопотать завтра переломы пальцев.

Запах стал сложным: мята пыталась перебить чеснок, полынь ворчала в глубине, соль и зола почти не чувствовались, но делали свое дело.

– Готово, – удовлетворенно выдохнул я.

– А для Кирпича? – осторожно поинтересовалась Мышь.

– Для Кирпича – особый рецепт. Добавим изюминку. – Я хмуро усмехнулся.

Я отлил половину общей жидкости в горшочек, а в пиалу плеснул еще уксуса. Это будет «эксклюзивное» полоскание для Кирпича: невероятно противное, но и наиболее действенное. В его случае требовался максимально быстрый результат.

Теперь оставалось главное – не дать всему этому превратиться в простой пахучий травяной настой.