Валерий Юрич – Алхимик должен умереть (страница 12)

Кровь, грязь, поле боя, повозка с травами, захудалая лазаретная палатка – память принесла запахи и образы многолетней давности, когда я, еще молодой офицер, сам таскал раненых с передовой в тыл и пытался не дать им умереть хотя бы до рассвета. Там я впервые понял, что великие формулы мало чего стоят без умения промыть рану чистой водой и вовремя зажать артерию.

Сейчас поле боя называлось «приют».

Методы почти не отличались.

Я вытащил из памяти несколько простых сочетаний трав – от кашля, от воспаления, от тифа. Многие из них требовали того, чего здесь не было. Но часть подходила. Полынь, мята, подорожник, лопух, крапива, зола, соль, уксус, жир. Все это уже было у меня под рукой. Остальное можно потихоньку добывать у окрестных лавочников, обменивая на мелочи, информацию или услуги.

Пальцы зудели – не от мази, а от нетерпения.

Успокойся, Константин. Раньше ты двигал армию и промышленность. Сейчас двигаешь двух‑трех приютских оборванцев.

Суть не поменялась, методы и цели – тоже.

Сначала – выжить самому. Потом сделать так, чтобы вокруг стало меньше смертей. А уж после этого разобраться с теми, кто рискнет вставлять мне палки в колеса.

Глава 6

В животе болезненно сжалось – организм напомнил, что за весь день я так ни разу нормально и не поел. Впрочем, в приюте это было невозможно по определению. Да к тому же часть похлебки пошла на лекарство.

Ладно. Хватит на сегодня науки. Даже великий алхимик в теле четырнадцатилетнего мальчишки оставался привязан к очень простым вещам: еда, сон, безопасность.

Я спрятал мазь получше – чуть глубже, под доску, за которой хранились наши запасы золы и трав. Накрыл посудины тряпками, выбрался из закутка, и, пробравшись в спальню, с облегчением завалился на свои нары.

Доски под спиной были жесткими, но теплыми. В соседнем ряду кто‑то всхлипывал во сне, кто‑то сопел. Мышь лежала через два пролета, свернувшись калачиком, и дышала… уже чуть ровнее.

Рядом послышалась непонятная возня. Какой-то мальчишка поспешно уселся на краешек моих нар и воровато огляделся. Тим – подсказала память Лиса. Любитель пожрать снег.

– Ты че там ей дал? – шепотом спросил он. Тим был худой, жилистый, нос острый, глаза – прищуренные, постоянно на чеку. По Лисовым воспоминаниям, один из немногих, кто умел исчезать из-под удара быстрее, чем он прилетал.

– Вот ты-то как раз мне и нужен. Разговор есть, – так же тихо ответил я, поднимаясь на локте.

Он насторожился.

– Че за разговор?

– У тебя горло болит? – без лишних предисловий спросил я

Тим равнодушно хмыкнул.

– Почти всегда, – буркнул он. – С детства началось. Зимой снег ел, летом ледяную воду пил. А че, пить-то хочется. От это гадской воды из бочек блевать тянет.

– Верю, – отозвался я. – Хочешь – попробуем тебя полечить?

Он резко повернул голову, пристально всматриваясь мне в глаза.

– Как Мышь? – в его вопросе прозвучали недоверие, страх и интерес одновременно.

– Типа того, – кивнул я. – Но сначала ты мне кое-что принесешь.

Он усмехнулся.

– Так я и знал. Бесплатный сыр только у Семена под дубинкой.

– Не знаю, как там у Семена, но у меня все иначе. Сделаешь, и я тебя вылечу.

Тим немного подумал, но потом все-таки неуверенно кивнул.

– В общем, слушай внимательно. Завтра, когда пойдешь во двор, тебе нужно найти три вещи. Первое – кусочек угля. Черный, твердый, не шлак. Второе – яичную скорлупу. Из помойного ведра, с кухни, неважно. Третье – старый гвоздь. Ржавый. Справишься?

Тим замер.

– Нафига это тебе? – В его мире все эти предметы имели простое назначение: уголь – в печку, скорлупа – свиньям, гвоздь – в доску или кому-нибудь в ботинок.

– Это для тебя, – тихо ответил я. – И для твоего горла. Если принесешь – сделаю зелье. Не такое мерзкое, как у Мыши. Чуть… – я задумался, – вкуснее.

– Если соврешь – вломлю, – честно предупредил Тим. – По-настоящему. Не как Семен.

– Не вломишь, – уверенно ответил я. – Потому что я не совру.

Он усмехнулся еще раз, а потом исчез так же быстро, как и появился. Я слышал, как он еще долго ворочался на своей койке, переваривая идею, что ржавый гвоздь может быть шагом к здоровому горлу.

Я закрыл глаза.

В уши лезли голоса прошлого: Император, сухой князь Голицын, звон эфирных печатей, гул реактора. С ними вперемешку – сиплый голос Тима, хрип Семена, смешок Кирпича, тихое «в горле легче» от Мыши.

Мир сузился до двух реальностей: той, из которой меня выгнали, и этой, в которой меня еще не приняли.

На стыке этих двух пространств и должен был появиться новый человек по имени Лис.

Я уснул быстро, как это часто бывало после тяжелых дней в лаборатории: рывком, почти с обрывом. Засыпал я с одной ясной мыслью:

Завтра утром ко мне придет Кирпич. И от того, что он унесет из моего закутка – облегчение или ярость, – зависело очень многое.

***

Проснулся я от странного ощущения. Боли в моем теле явно поубавилось. И это было… непривычно.

Поначалу я просто лежал, уставившись в щель на потолке, и перебирал ощущения, как хирург – инструменты.

Голова гудела, но без вчерашнего звонкого эха при каждом движении глаз. Скула ныла тупо, тягуче, но уже не пульсировала. Ребра отзывались болью, но только когда я пытался глубоко вдохнуть. Живот напоминал о себе легким тянущим ощущением, а не раскаленным прутом.

Лекарства работали.

Я осторожно потрогал щеку. Кожа была горячей, но менее распухшей, чем я ожидал. Пальцы встретили шершавый, подсохший слой мази. Я провел по ребрам – там тоже чувствовалась сухая пленка.

Значит, за ночь она не впиталась полностью, но успела сделать свое дело.

Слева кто‑то сопел. Я повернул голову – осторожно, чтобы лишний раз не беспокоить шею.

Мышь спала, уткнувшись носом в колени. Рубаха задралась чуть выше, обнажив бок. На ребрах темнело пятно моей мази. Дышала она заметно свободнее, чем вчера: вдохи были все еще частыми, но уже не такими рваными, без этого мерзкого, сдавленного хрипа на выходе.

Я удовлетворенно улыбнулся.

Первые два объекта наблюдения пока не умирали. Уже успех.

Дверь распахнулась с таким грохотом, будто сюда входил не смотритель приюта, а хозяин рудника.

– На молитву, падаль! – гаркнул Семен. – Шевелись! Все!

Зашуршали тряпки, заскрипели доски. Детские тела поднялись, как одна восставшая масса. Мне тоже пришлось. Я медленно сел, подождал, пока мир перестанет плыть, и только потом встал на ноги. В боку кольнуло. Но не смертельно. Это было важно: у тела начал вырабатываться ресурс.

Семен прошел вдоль коек, глядя, кто хромает, кто задержался, кто дерзит взглядом. Когда он поравнялся со мной, от него пахнуло вчерашним пойлом и холодной злостью. Я опустил глаза, сделал себя меньше, незаметнее.

А внутри холодно отметил: он боится. Совсем чуть-чуть, но боится. Разряд, который я дал ему, был смешной по силе, но бесценный по эффекту: он нарушил его уверенность, что дети – просто мясо.

– Лис, – прошипел он, наклоняясь. – Слышь… еще раз рыпнешься – к настоятелю потащу. Он тебе язык развяжет. Понял?

Я кивнул и покачнулся, как будто едва держусь на ногах. Пусть думает, что запугал. Пусть считает, что страх – единственная причина моего послушания.

Мы вышли в общую комнату. Там было гораздо холоднее, чем в спальне. Воспитанники расположились рядами. На этот раз перед нами стоял не настоятель, а какой-то монах с лицом, на котором давно умерло сочувствие. Он бубнил слова молитвы так, будто читает инструкцию по смазке шарниров.

Я опустился на колени. Они тут же вспыхнули болью. Взгляд – в пол. Руки – сложить, как положено. Снаружи – образцовая покорность. Внутри – работа.

Сегодня, в отсутствие настоятеля, я рискнул просканировать эфир.

Тут же ощутил тонкую вибрацию в воздухе, похожую на плохую настройку резонатора: где-то по периметру висел оберег. Грубый, церковный. Он не защищал детей – он удерживал их. Оберег был прошит вдоль стен, как шов на мешке. Синклитовская лицензия позволяла «духовное удержание» – то есть легальную тюрьму. Охранный контур подпитывался не батареями и не кристаллами, а человеческими эмоциями: молитва, страх, покорность. Чем больше детей смиренно следовали заведенному порядку, тем плотнее становилась сеть.

Умно. Дешево. Подло.