Валерий Юрич – Алхимик должен умереть (страница 13)

Я не стал ломать сеть – это сразу бы заметили. Я сделал другое: нашел в ней узел, маленький паразитный завиток, куда стекала лишняя энергия. Такие всегда есть в грубой работе. И начал аккуратно, по капле, снимать оттуда эфир на себя.

Не много. Ровно столько, чтобы никто не почувствовал.

Сначала пришла легкая ясность в голове. Потом – тепло в пальцах. Потом – ощущение, что я снова держу в руках инструмент. Не реактор, конечно. Пока только отвертку.

Молитва закончилась. Монах перекрестился, пробормотал «аминь» и ушел, не глядя на нас, как уходят от станка. Семен сразу оживился: он любил ту часть утра, где можно было командовать, толкать, распределять баланду.

– По двое! За столы – а ну, пшли! – гаркнул он. – И чтобы без фокусов!

Баланда пахла капустой и водой, в которой когда-то варили кость. Я получил свою миску. Руки дрожали, но не от страха – от голода и от того, что тело начинало возвращаться в рабочее состояние.

Ел я быстро, на этот раз не оставив ни крошки. Привычка аристократа протестовала, но аристократ умер. Живому же нужно было топливо.

Похлебка отвратительно сочеталась с остаточным вкусом вчерашнего полоскания, но рот перестал ныть при каждом глотке. Лишь один зуб слева внизу, возле коренного, отзывался тупой болью – старой, глубокой, но теперь уже не такой резкой.

– Привет. Ты как? – раздался вдруг сбоку от меня мальчишеский хрипловатый голос.

Я повернул голову и увидел Костыля.

Вживую он выглядел хуже, чем в обрывках памяти: нога действительно была полумертвая, сустав перекошен. Впалые щеки, худосочное тело. Но глаза – не детские. Там была та самая усталость, которая появляется у человека, пережившего слишком много и слишком рано научившегося просчитывать последствия своих поступков.

– Жить буду, – буркнул я в ответ и отвернулся.

Надо было показать, что я не забыл про его должок. Вчера Лис отдувался за двоих. И не пережил издевательств Семена. А Костыль просто переждал бурю на чердаке.

– Ты это… Если че надо… В общем… обращайся, – угрюмо промямлил мой собеседник, ковыряя грязным ногтем лавку.

Я ощутил легкое удовлетворение. Именно этого я и добивался. Чувство вины послужило рычагом. А Костыль – тот, кого можно этим рычагом направить в нужное мне русло.

– Сможешь кое-что достать для меня? – Я повернулся и пристально посмотрел на Костыля.

Тот сразу отвел взгляд.

– Смотря что, – невесело буркнул он.

– Проволока, – сказал я. – Любая. Медная лучше, но на худой конец сгодится и железная. Два маленьких кусочка стекла. Немного воска. И каменный уголек.

Костыль с подозрением прищурился. Но расспрашивать меня поначалу не стал. Просто кивнул и задумчиво пробубнил:

– Проволока есть у печки. Там недавно решетку чинили. Стекло… у окна в коридоре треснутое, можно отковырять. Уголь – в ящике за кухней. Воск – у иконы в общем зале.

– Хорошо, – удовлетворенно ответил я. – Принесешь перед отбоем. Не сейчас. И никому ни слова.

– А зачем? – наконец, не выдержал он.

– Затем, что завтра Семен потащит меня к настоятелю. – Я многозначительно посмотрел на него.

Это была не догадка. Это было знание того, как действуют такие люди: если они один раз испугались, то попытаются вернуть себе власть через публичное наказание. У Семена в голове уже созревал сюжет: «Лиса надо сломать при всех, чтобы навсегда забыл про свои фокусы».

Костыль судорожно сглотнул.

– Настоятель… он может и со свету сжить. Или в психушку отправить. Оттуда еще никто не возвращался.

– Знаю, – ответил я. – Поэтому и хочу подготовиться.

Костыль еще раз нервно кивнул, с трудом поднялся и поковылял к выходу из столовой. Я же на миг прикрыл веки и позволил телу выглядеть уставшим. Это было правдой лишь наполовину, для окружающих – внутри же у меня заработали все доступные шестеренки.

Я снова нырнул вниманием в себя, к печати Феникса. Внутренний архив откликнулся тихим шорохом, как библиотека, где сторож разрешил открыть еще одну книгу.

Мне нужен был не реактор и не машина. Мне нужна была маленькая вещь, которую можно сделать из мусора и которая даст преимущество над взрослым человеком с палкой, а заодно и над лицензированным магом.

Самое простое – искровик. Плевок электричества. Небольшой, но стабильный. Достаточный, чтобы испугать, отвлечь, сорвать печать внушения на долю секунды. А если повезет – сжечь узел в обереге.

Но электричество в мире эфира – лишь частный случай. Важнее другое: направленность. Если я смогу создать микроконтур, который будет брать энергию из той самой церковной сети и отдавать ее мне по требованию… Тогда приют станет моим аккумулятором.

Подлая мысль. Но справедливая. Раз они питаются страхом детей, пусть этот страх начнет работать против них.

Неподалеку послышался крик. Мальчишка, лет семи, совсем еще ребенок, уронил миску. Семен тут же подскочил и ударил его по затылку так, что тот повалился на пол. Он даже заплакать не успел от неожиданности – просто выпучил глаза, пытаясь понять – за что.

Я почувствовал, как в груди поднимается знакомый холод.

Вот это и есть Империя. Не дворцовые шпили и дирижабли. Это – удар по голове ребенка за выскользнувшую из слабых рук миску.

Я подождал, пока Семен отойдет и потеряет к мальчугану всякий интерес. Потом встал. Медленно, чтобы не выглядеть угрозой. Подошел к ребенку и помог ему подняться. Снаружи это выглядело как жест дружбы. Внутри – как проверка.

Когда я коснулся его руки, то на миг уловил в голове обрывок чужих мыслей: «Не злить… не злить… Мама… Где мама…?» И еще – ощущение серой пустоты, как будто в нем уже выскоблили всю надежду.

Значит, чувствительность к мыслям действительно есть. Не сильная, но стабильная. Это мог быть побочный эффект Феникса: моя душа, настраиваясь на новое тело, стала чуть лучше слышать людей. В лаборатории это было бы просто интересным фактом. Здесь – это оружие.

Потом я увидел Мышь. Она задержалась у кухарки, поэтому сейчас быстро впихивала в себя скудный завтрак.

Я присел рядом и окинул ее внимательным взглядом.

– Ну? – шепнул я. – Как ночь пережила?

– Кашляла, – честно ответила она. – Но… меньше. И не так… – она пошевелила пальцами у горла, подбирая слово, – не так рвано. Будто бы из груди меньше дергает.

– Мокрота выходила? – спросил я.

– Что? – не поняла она.

– Слизь, – уточнил я. – Плевалась?

– А, – она поморщилась. – Плевалась. Фрося меня в угол прогнала, сказала, чтоб не харкалась рядом с котлом. Но… – в ее голосе мелькнула робкая гордость, – из меня столько дряни вышло. Я думала, захлебнусь. А потом сразу как‑то… легче стало.

Хороший признак. Организм начал выкидывать то, что годами копил в легких. Главное – не загнать туда новую заразу.

– Вечером повторим, – сказал я. – И мазь – тоже. Пока есть.

Она кивнула и вдруг тихо добавила:

– Спасибо.

Слово прозвучало так непривычно в этом помещении, что я чуть язык не прикусил.

– Не спеши, – буркнул я. – Благодарить будешь, когда зиму переживешь.

Она невесело усмехнулась и уткнулась обратно в миску.

В этот момент воздух над нашим столом словно бы загустел, как перед грозой. Тень упала поперек моих рук.

Я поднял взгляд.

Кирпич.

Сегодня он выглядел хуже, чем обычно. Лицо, и без того кирпично‑красное, теперь имело четкую асимметрию: левая щека распухла так, что глаз чуть сузился. Под ним – желтоватый полукруг старого синяка. Губу справа он прикусил до крови – видно, ночью пытался заглушить боль.

Запах подтвердил мои выводы. Даже сквозь общий аромат капустной похлебки я уловил знакомую, сладковато‑гнилостную ноту: воспаленная десна, возможно, гной под корнем.

Он оперся кулаком о стол, наклонился ко мне так, чтобы его шестерки, болтавшиеся чуть позади, видели только спину.

– Ну? – прохрипел он. – Готов?

Я отставил миску.

– Готов, – так же тихо ответил я. – Но не здесь. Хочешь, чтобы все видели, как ты корчишься от полоскания?

Глаза у него опасно сузились, но не от злости – от укола гордости.