Валерий Юрич – Алхимик должен умереть (страница 2)

Вот так вот просто.

Я думал, меня хотя бы попытаются опорочить, устроить фарс с обвинениями в государственной измене, манипуляциях с демонами, в сношениях с враждебными державами. Дадут мне возможность выступить, защищаться. Но нет.

Империя не любила спектаклей, если сценарий писали не ее режиссеры.

– Мотив? – спросил я, не узнавая свой голос. – Хочу знать, за что умираю.

Он будто действительно задумался, подбирая слова.

– Вы опасны, – наконец произнес он. – Ваша мысль идет дальше трона. Дальше династии. Дальше установленных богом сословий. Вы хотите дать силу тем, кому предначертано лишь повиноваться. А Император – страж порядка. Его долг – уберечь мир от хаоса. И вас – от вас самих.

Любопытный перевертыш.

Я хрипло усмехнулся.

– Я думал, его долг – беречь Империю. Вместе с людьми, которые ее двигают.

– Империя – выше людей, – ответил он почти с нежностью. – А вы… слишком их любите. – И он неприязненно поморщился, а потом шагнул ближе.

Я бросил быстрый взгляд на ближайший артефакт защиты. Рунический щит над столом, отсекатель заклинаний у окна, пара боевых амулетов в ящике – все казалось таким далеким, смешным и бессильным. Против человека, у которого за спиной вся воля монарха и вся мощь его тайных служб.

– Мне жаль, – искренне, без фальши произнес он. – Ваши труды будут сохранены. Ваши изобретения послужат престолу. Историю напишут так, чтобы вы остались героем. Просто… немного менее своевольным, чем в жизни.

– А тела сирот, которые сгорят в шахтах, добывая руду для ваших реакторов, тоже красиво опишут? – спросил я. – Или их сочтут сухой статистикой?

Его губы на миг дрогнули. Не робот. Жаль. Такие долго не живут.

– Я всего лишь инструмент, – тихо ответил. – Каким были и вы. Каким станут ваши машины.

Он поднял руку.

Я увидел, как на его ладони раскрывается печать – сложнейший узел рун, связывающий физическое, эфирное и душевное. Удар не по телу. Удар по сути.

Однако, я тоже был не безоружен. Мои ладони были исписаны тонкими линиями лабораторных чар, на запястье – скрытый амулет от вторжений в сознание, в сердце – уверенность, что я предусмотрел если не все, то многое.

Но против Императора, решившего, что ты лишний, нет абсолютной защиты.

– Прощайте, Константин Андреевич, – произнес убийца. – Ваше имя будет звучать в гимнах.

– Я еще заставлю вас запеть, – пробормотал я, активируя свой последний, экспериментальный протокол. – Всех вас.

Феникс. Девятая печать. Резервирование душевной матрицы, – пронеслось в голове. – Теория. Не опробовано. Шанс успеха – смехотворен.

Но лучше смехотворный шанс, чем покорная смерть.

Его печать вспыхнула белым, как полдень в степи. Моя – черным, как подземный лед. В лаборатории запахло паленым мясом и ладаном одновременно. Реактор завизжал, переходя в ультразвук. Мир взорвался светом и болью.

Мне прожгло грудь, голову, руки, а затем вывернуло наизнанку, как старую перчатку. Я почувствовал, как меня хватают за что-то, что не кости и не плоть, и рвут, тянут, дробят.

Последняя мысль, мелькнувшая в угасающем разуме, была о несправедливости. Не о боли, не о страхе смерти – о несправедливости. Столько знаний. Столько силы. Столько возможностей – и все исчезнет, потому что один трусливый монарх испугался перемен.

Темнота накрыла меня, как тяжелое одеяло.

И в этой темноте я закричал.

Не знаю, сколько это продолжалось. Может миг. А может целую вечность. Но, наконец, тьма отступила.

Я увидел Неву, сияющую серебряной лентой. Увидел далекие, словно игрушечные, шпили с куполами, и на миг решил, что это и есть смерть: медленный подъем над городом, которым я так долго пытался управлять сквозь формулы, шестерни и руны.

Петербург лежал подо мной, как на гравюре. Рассвет растекался по небу молочным покрывалом, подергивая крыши домов перламутром. На Васильевском горели сигнальные маяки порталов – красные, синие, зеленые точки в эфире. Над Литейной летел патрульный дирижабль с гербом Империи на борту, отбрасывая на площадь овальные тени. Между домами, как жуки, ползали самоходные кареты, искрили в воздухе телепортационные линии, вспыхивали и тухли разряды уличной магии.

Мой город. Моя Империя. Мой мир.

А затем меня дернуло вниз.

***

Это был не плавный спуск – рывок. Как будто кто-то ухватил меня за горло и швырнул обратно, но не туда, откуда я взлетел. Я мчался сквозь слои света и тьмы, в каждом вспыхивали чужие лица, незнакомые улицы, отдаленные крики. Мельком увидел заснеженную деревню, черный лес, чью-то сломанную судьбу, кровь на снегу – и снова провал.

Холод сменился жаром. Воздух вокруг потемнел, запахи стали густыми, липкими.

Гниль. Плесень. Затхлая моча. Пот давно немытых тел. Угар дешевого каменного угля, которым топят не для тепла, а чтобы хоть как-то выгнать сырость. И еще – тонкая, с привкусом железа, кислая нота, знакомая до боли: детская кровь.

Меня швырнуло в эту вонь, как в яму.

Я ударился – всем сразу. Не головой, не спиной – всем своим естеством.

Оглушающая, плотная боль накрыла, как волна. В груди – будто раскаленный обруч, сжимающий ребра. В боку – тупой, злой огонь. Во рту – вкус железа и гнилого хлеба. Легкие не работали. Сердце… Я вообще не был уверен, что оно еще есть.

Мое тело дернулось, пытаясь вдохнуть, но легкие ответили только влажным хрипом. Что-то теплое и соленое потекло из уголка рта вниз, по щеке, в ухо.

А потом я услышал голоса.

– Ну все, добил… – Где-то слева: грубый, сиплый, мужской.

– Сам виноват, крысеныш. Сказано было – не воровать с барского стола. – Второй: вязкий, ленивый.

Щелчок. Деревянная палка ударила обо что-то твердое.

Где-то в глубине подсознания прокатилось чужое, истерическое: «Бежать! Надо бежать! Но не сейчас. Пока не дышать, не шевелиться, а потом, как он уйдет… Лис не сдается! Лис всех перехитрит!»

Лис?

Чужие мысли царапнули мое сознание, как когти по стеклу, и исчезли, растворяясь в моей собственной боли и отголосках затухающего заклятия.

Я попытался поднять руку – привычным, уверенным движением взрослого мужчины, привыкшего к тому, что тело ему подчиняется.

Рука оказалась тонкой. Легкой. Сухой, как палка.

Пальцы дрожали. Кожа на ощупь – горячая и жесткая, как пергамент, натянутый на слишком узкой раме. Костлявость. Никаких привычных мозолей от тонких инструментов и увесистых артефактных перчаток. Тут мозоли были другие – грубые, рваные – на ладонях и костяшках пальцев. Это были руки подростка. Руки того, кто привык драться за свое место под солнцем.

Я ребенок?

Собрав остатки воли в тугой комок, я заставил веки приоткрыться.

Мир вокруг расплывался.

Сначала я видел только какие-то неясные пятна. Темное, коричневое, желтое, серое. Затем появились линии. Кривые бревенчатые стены, щели, из которых тянет стылым воздухом несмотря на то, что на дворе лето. Потемневший от времени и грязи потолок с гирляндами паутины. В углу еле виднеется кособокий образок, к которому уже давно не поднимают глаза.

Это была не роскошная лаборатория с кварцевыми стеклами и руническими панелями. Я находился в сыром, ветхом и неотапливаемом помещении, которое кто-то по недоразумению назвал жильем.

Пол подо мной – не камень, а грубые, давно немытые доски. Щели между ними забиты мусором, крошками, запекшейся кровью. Сквозь одну из них пробивалась тоненькая травинка – зеленое упорство в царстве грязи.

Запах усилился. К нему добавился еще один – кислый дух прелой капусты и репы из соседнего помещения. Где-то булькал котел. Кто-то кашлял – сухо, надсадно, с хрипами, как старый сломанный мех.

Приют.

Я не сразу это понял, но, когда, наконец, осознал, внутри что-то холодно щелкнуло. В Империи немало приютов. Государственных – для отчетности. Церковных – для показного милосердия. Частных – когда купец или аристократ желал искупить грехи алчности или просто произвести впечатление на нужных людей.

На деле большинство из них были складами ненужных душ. Мешками с будущей дешевой рабочей силой.

– Эй, – снова сиплый голос. Чьи-то тяжелые шаги приблизились, пол подо мной дрогнул. – Живой, што ли?

Мое новое тело, видимо по привычке, попыталось съежиться, убежать внутрь себя. Боль вспыхнула ярче. В глазах потемнело.

Надо дышать.

Я заставил себя вдохнуть еще раз. Воздух вошел в грудь рвано, как ржавая пила. Внутри что-то булькнуло. Легко было бы отпустить все: расслабиться, провалиться обратно в ту темную, равнодушную пустоту, что навалилась после удара Императорской печати.