Валерий Юрич – Алхимик должен умереть! Том 2 (страница 3)

И травы.

Я разложил их отдельно, двумя кучками, как утром. Слева – мягкие: ромашка, мята, липовый цвет. Справа – тяжелые: корень валерианы, жесткий и узловатый, пучок пустырника, горсть шишек хмеля – мелких, зеленовато-желтых, с тонким горьковатым духом.

– Начнем с детских пилюль, – сказал я. – Они проще. И я покажу на них весь ход работ. Потом уже примемся за взрослые. Мышь, иди сюда. Тим, Костыль, пока просто смотрите и запоминайте. Потом будете помогать.

Мышь подсела к верстаку. Глаза у нее блестели. Сразу было заметно, что ей до жути нравится процесс приготовления любого средства или снадобья. Из всей моей команды она единственная получала от работы не только выгоду, но еще и что-то вроде удовольствия. Любопытство – это отличный двигатель для любой работы. Я знал это лучше, чем кто-либо.

– Первый этап – порошок, – начал объяснять я, подвигая к Мыши плошку и пучки трав. – Ромашка, мята, липовый цвет. Все это должно быть сухим. Проверь еще раз.

Мышь взяла цветок ромашки, растерла между пальцами. Он рассыпался с тихим хрустом, оставив на коже желтоватую пыль.

– Сухой, – подтвердила она.

– Хорошо. Теперь ломай это все и толки. Как можно мельче. Нам нужен порошок. Не крошка, не крупные ошметки, а максимально мелкий порошок. Чем мельче он будет, тем ровнее ляжет в тесто, тем лучше будет горошина.

Мышь кивнула и принялась за работу. Тонкие, цепкие пальцы, привычные к мелкой, кропотливой работе, разламывали сухие стебли и соцветия, а потом каменной ступкой растирали их в плошке. Круговыми движениями, старательно и терпеливо. Запах почувствовался сразу – теплый, солнечный, чуть сладковатый. Ромашка и мята. Запах, от которого хотелось закрыть глаза и дышать.

– Это… приятно пахнет, – сказал Тим с легким удивлением, будто не ожидал от «лекарства» ничего, кроме горечи.

– Так и нужно. Дети не станут так просто класть в рот то, от чего воротит. Вкус и запах – половина дела.

Пока Мышь толкла, я занялся тяжелой и ответственной частью. Взял корень валерианы, небольшой, длиной в палец. Для детской порции много не нужно. Положил его на верстак, обернул в чистую тряпицу и несколько раз ударил небольшим камнем, а затем растер, разбивая жесткие волокна. После этого развернул и тщательно осмотрел. Да, этого вполне достаточно.

– Костыль, кружку, – я, не глядя, протянул руку.

Он подал мне глиняную кружку. Я ссыпал в нее измельченный корень, залил водой – примерно с полстакана – и поставил на самый край печки, туда, где жар был ровный и не слишком сильный.

– Вот это, – я постучал пальцем по кружке, – будет готовиться. Долго. Отвар должен увариться до двух-трех ложек – густых и темных. Именно там и сосредоточится вся сила. Корень отдает воде всю свою суть, а мы эту суть запираем в горошину.

– А если передержать? – спросил Костыль.

– Тогда все сгорит. Станет горькой черной дрянью, которая ничего, кроме тошноты, не даст. Поэтому делаем на малом огне. Никакого пламени. И кто-то обязательно должен следить за процессом.

– Я послежу, – кивнул Тим и пересел ближе к печке. Он устроился по-турецки, подобрав под себя длинные ноги, и уставился на кружку с сосредоточенностью часового.

Я позволил себе легкую улыбку. Хорошо. Каждый при деле.

Пока валериана тихо побулькивала на печке, а Мышь растирала травы в порошок, я перешел к подготовке взрослой партии. Здесь все было серьезнее.

– Теперь второй вид. Тут компоненты злее, – по привычке начал я комментировать свои действия.

Я разложил на тряпице корни валерианы – в три раза больше, чем для детских. Рядом – пустырник: жесткие серо-зеленые стебли с мелкими листьями. И шишки хмеля: легкие, бумажно-сухие, шуршащие при каждом прикосновении.

– Все это пойдет в еще один отвар. Залью водой и буду уваривать, пока не останется вот столько, – я показал пальцами. – Треть кружки. Густое, темное, с сильным запахом.

– Да и так воняет, – простодушно заявил Тим, покосившись на пустырник.

– Будет вонять сильнее, – пообещал я. – Пустырник с хмелем при варке дадут такой дух, что кошки с забора попадают. Но именно этот дух – залог того, что взрослый мужик после двух горошин проспит ночь, как младенец.

Я взял второй горшок – побольше, с широким горлом – и повернулся к нашему главному техническому приобретению последних недель.

Самовар.

Он стоял в углу, под навесом – медный, пузатый, побитый жизнью, с вмятиной на боку. Пятилитровый трудяга, которого Кирпич приволок через полгорода, замотав в дерюгу и перекинув через здоровое плечо, как мешок с картошкой. Где он его раздобыл – я не спрашивал. Кирпич лишь буркнул, что «с трактира у Калашниковой пристани, за долг», и этого мне было достаточно.

Внутри, на стенках самовара скопился толстый слой накипи, который нам потом пришлось долго отскабливать и вымывать, ручки позеленели, наверху недоставало заглушки. Но, несмотря на это, он был целый, рабочий. С жаровой трубой, с помощью которой угли давали ровный, управляемый нагрев.

Я приоткрыл крышку и заглянул внутрь. Тим, по моему указанию, заранее наполнил самовар водой из колодца и разжег угли в трубе. Вода была горячей – не кипяток, но близко к тому.

– Тим, подкинь угля. Мне нужен кипяток через четверть часа.

Тим, оторвавшись ненадолго от кружки с валерианой, нашарил рукой горсть древесного угля из мешочка и аккуратно ссыпал в жаровую трубу самовара. Тут же внутри зашипело, и из топки потянуло жаром.

– Готово, – по привычке ответил он.

Пока вода в самоваре закипала, я вернулся к Мыши. Она закончила с порошком – плошка была полна мелкой, желтовато-зеленой пыли, пахнувшей летним лугом.

– Отлично, – я растер щепотку между пальцами, оценивая помол. Мелко. Не идеально, но для наших целей сойдет. – Очень хорошо, Мышь. Теперь отложи эту порцию и приготовь еще отдельно мяты. Нам понадобится мятный порошок для обвалки. Горошины будут липнуть, если их не обвалять. Мятная пыль хорошо решит эту проблему.

– И пахнуть приятно будут, – добавила Мышь.

– Точно, – улыбнулся я. – Вот видишь, ты уже думаешь, как торговец.

Она смущенно фыркнула, но уголки губ дрогнули. Почти улыбка. Для стеснительной Мыши это был настоящий подвиг.

Я зачерпнул кружкой кипяток из самовара – осторожно, поддерживая тряпицей, чтобы не обжечься. Залил пустырник, хмель и нарезанный корень валерианы, а потом поставил горшок на кирпичи, прямо к углям.

– Костыль, еще раз напомню на будущее, чтобы больше не повторяться, – произнес я, не оборачиваясь. – Концентрированные отвары готовим всегда на малом огне. Большой убивает силу трав. Они не терпят насилия. Только уважение.

– Совсем, как люди, – усмехнулся Костыль.

Я на мгновение замер. Потом повернулся и посмотрел на него. Костыль сидел у входа, привалившись к стойке, с тем же непроницаемым выражением, которое он всегда носил, словно маску. Но на этот раз в его глазах мелькнуло что-то. Будто бы тень глубокой, но старательно скрываемой мысли. Признаться, Костылю в очередной раз получилось меня удивить. Этот парень был не так прост, как могло показаться с первого взгляда.

– Да, – задумчиво кивнул я. – Именно как люди.

Мы замолчали. Какое-то время единственными звуками были тихое бульканье отвара, шорох мяты под пальцами Мыши и далекий, приглушенный лай дворовой собаки.