Валерий Юрич – Алхимик должен умереть! Том 2 (страница 2)

Тим ввалился следом, шумный и неуклюжий, как теленок. Рыжий, веснушчатый, с вечно сбитыми костяшками – он ухитрялся задеть каждый горшок и каждую жердь на своем пути. Но при этом – ни одного лишнего слова при посторонних, ни одной ошибки в сборе материалов. Верный и надежный, как ломовая лошадь. Тим сел на корточки, прислонившись спиной к теплому боку амбара.

Костыль подтянулся последним, волоча свою поврежденную ногу и осторожно поглядывая через плечо – привычка, от которой я не хотел его отучать. Лишняя бдительность в нашем положении дорогого стоила. Он остановился на своем привычном месте: у входа, привалившись к стойке навеса.

Я оглядел свою команду. Три пары глаз – серые, голубые, карие – смотрели на меня выжидающе. Они уже привыкли: если Лис собирает всех перед обедом, значит, будет что-то новое. И это «новое» обычно означает работу, риск и – если повезет – шаг вперед.

– Мыло идет хорошо, – начал я, присаживаясь на край верстака. – Кирпич говорит, что спрос растет. Это правда. Через неделю-две мы выйдем на стабильные тридцать-сорок шайб в декаду, и на этом потолок. Больше – не хватит ни щелока, ни рук.

Тим шевельнулся.

– Так это ж хорошо? Тридцать шайб – это…

– Это хорошо, – перебил его я. – Но мало.

Мышь чуть наклонила голову. Она уже понимала, куда я веду. Мышь вообще соображала быстрее всех – быстрее, чем могло кому-либо показаться.

– Мыло – это база. Наш хлеб. Но любой торговец на Апраксином дворе скажет тебе: на одном товаре далеко не уедешь. Нужен, как минимум, еще один. Такой, которого ни у кого больше нет. Такой, за который люди будут платить не копейку, а две. Или три.

Я выдержал паузу. Не столько для драматического эффекта, сколько для привлечения максимального внимания. Константин Радомирский в прошлой жизни читал лекции перед залами, набитыми академиками и чиновниками. Он знал цену хорошей паузе.

– Я собираюсь делать пилюли.

Тишина. Костыль переглянулся с Тимом. Мышь не шевельнулась.

– Какие пилюли? – осторожно спросил Тим. – Вроде тех штук, что аптекари продают? За полтинник серебром?

– Вроде. Только проще, дешевле и полезнее, особенно для тех, кто живет в приюте. Я назову их Крепкий сон.

– Крепкий сон, – повторила Мышь, словно пробуя слова на вкус. – От бессонницы?

– От бессонницы. От страха. От боли, которая не дает уснуть. От рези после побоев. От ночных кошмаров.

Я специально перечислял то, что каждый из них испытал на собственной шкуре. Мышь, которая раньше кашляла ночами напролет. Тим, которого Семен лупил палкой по пяткам за малейшую провинность. Костыль, который просыпался каждый час от ломоты в ноге.

– Подумайте, – продолжил я. – Сколько детей в нашем приюте не спят ночами?

– Половина, – тихо ответила Мышь.

– Больше, – поправил я. – Две трети. А из тех, кто спит, – половина спит так, что лучше бы вообще не спали. Скрипят зубами, плачут, вскрикивают. Утром встают разбитые, с больной головой. Семен за это бьет, от битья спится еще хуже, а от следующего плохого сна – новые побои. Замкнутый круг.

Тим хмуро кивнул. Он не понаслышке знал этот круг. Семен любил до него докапываться за недостаточно быстрое пробуждение и вялость на утренних работах.

– А теперь представьте: маленький шарик, размером с горошину. Положил на язык, запил водой. Через полчаса – глаза слипаются, беспокойство уходит, внутри становится тепло и спокойно. Засыпаешь легко. Спишь до утра. Просыпаешься – и голова ясная, и руки не трясутся, и силы появляются. Никакого колдовства. Никакой магии. Только травы, мед и мука.

Глава 2

– И сколько это будет стоить? – спросил Костыль. Он всегда спрашивал про деньги первым. За это я его и уважал.

– Для наших – нисколько. Для приюта – бартер: услуги, еда, информация. А вот для города… Давайте прикинем.

Я достал из небольшого хранилища у амбара холщовый узелок и развернул его на верстаке. Внутри лежали аккуратно разложенные пучки трав и маленький глиняный горшочек, закрытый тряпицей.

– Корень валерианы. Пустырник. Шишки хмеля. Ромашка. Мята. Липовый цвет. Душица. Мед. Мука.

Я касался каждого ингредиента, называя имя. Словно представлял дорогих гостей на приеме.

– Все в сборе. Мышь собирала травы последние четыре дня. Мука – от Фроси, в счет будущей мази. Мед вчера принес Кирпич. Все готово.

– А в городе-то кому это надо? – не унимался Костыль. – Там аптеки есть. Лекари. Зачем им наши горошины?

А вот это хороший вопрос. Правильный.

– Потому что аптека – это для тех, у кого есть серебро, – ответил я. – Маленький пузырек валериановых капель у Циммермана на Литейном стоит пятьдесят копеек серебром. Пятьдесят! А хватает их от силы на неделю, ну, может, дней на десять, если сильно экономить. За это грузчик в порту горбатится три дня. А сон ему нужен каждую ночь. Жене его – тоже. И ребенку, у которого режутся зубы, и который, не смолкая, орет до рассвета.

Я обвел их взглядом.

– Наша горошина будет стоить полкопейки медью. Пол-ко-пей-ки. Десять горошин – пять копеек. Этого хватит на декаду спокойного сна. Ни один аптекарь в городе не предложит такой цены. Ни один. Да еще за такой состав!

Тим присвистнул.

– Это ж мы… это ж у нас отбоя не будет.

– Именно, – кивнул я. – Но это еще не все. Пилюли будут двух видов.

Я разделил пучки трав на две группы, распределив их по верстаку.

– Первый – детский, мягкий. Ромашка, мята, липа, чуть-чуть валерианы. Одна горошина – и ребенок засыпает спокойно, без криков, без боли. Но при этом не беспробудно. Если крикнуть – проснется. Если пожар, если Семен напьется и вздумает заявиться посреди ночи – проснется. Это важно. Я не хочу, чтобы кто-то из малых слишком медленно продирал глаза и из-за этого попал под горячую руку надзирателя.

Мышь едва заметно кивнула. Она, как никто, умела читать между строк: в приюте, где ночью может случиться все, что угодно, беспробудный сон – это не отдых, это приговор.

– Второй вид – взрослый, крепкий. Валериана, пустырник, хмель, мята, душица. Тут сила другая. Одна горошина – легкое успокоение, две – глубокий сон на всю ночь. Для грузчиков, для мастеровых, для баб, которые весь день на ногах. Для любого, кто отдал бы последнюю рубаху за одну ночь без боли и бессонницы.

– А различать-то их как? – подала голос Мышь. – Если перепутать, можно и малому дать взрослую…

– Не перепутаем. Детские будут светлые, желтоватые. Пахнут ромашкой и мятой. Приятные. Взрослые – темнее, зеленовато-коричневые, с резким запахом. Даже в темноте по запаху отличишь. И дополнительно я буду добавлять в них крошку угля – мелкие черные вкрапления. С виду точно не перепутаешь.

Костыль потер подбородок.

– А если кто скопирует? Рецепт-то не больно хитрый, травы – вон они, на каждом пустыре растут.

Я усмехнулся. Костыль поднял именно тот вопрос, который задал бы любой купец на рынке.

– Скопировать – можно. Повторить – нет. Потому что дело тут не только в травах, Костыль. Дело в пропорциях. В том, сколько варить, до какой густоты уваривать, когда снять с огня, сколько меда добавить. Чуть больше валерианы – человека стошнит. Чуть меньше – не подействует. Я знаю эти пропорции, лучше, чем кто-либо другой.

Это было правдой. Однако не самой важной ее частью. Самую главную часть – то, что я дополнительно направлял в сырье эфир, структурируя действующие вещества на уровне, недоступном ни одному деревенскому травнику или даже городскому аптекарю, – я, разумеется, не упоминал. Моя команда верила в науку трав. Пусть пока так и остается.

– Значит, так, – подвел я итог. – Вечером собираемся здесь. Будем делать первую партию обоих видов. Мышь – проверь еще раз все травы. Если найдешь брак – убирай. Тим – набери воды побольше. Костыль – подкинь заранее углей в печку, пусть прогреется до ровного жара. Мне нужно тепло, но не пекло. Хорошо?

Три кивка.

– Тогда – на обед. И держим язык за зубами.

Они разошлись – бесшумно, по одному, с интервалом в несколько минут, как я и учил. Сначала Мышь вильнула за угол амбара и исчезла. Потом ушел Тим, нарочито громко шаркая и делая вид, что выбирается из зарослей после справления нужды. Последним – Костыль, неторопливо, с безразличным лицом, постукивая своей палкой.

Я остался один.

Солнце ползло по стене амбара, прогревая парусину и еловые лапы нашей нелепой крыши. Пахло смолой, сухой ромашкой и – слабо, на грани восприятия – валерианой. Легкий, землистый запах, от которого хотелось зевать.

Я разложил перед собой ингредиенты и начал мысленно выстраивать последовательность. Константин Радомирский когда-то конструировал кристаллоэфирные реакторы, способные питать энергией целые кварталы. Сегодня он будет лепить горошины из травяного теста.

И не найдется такой силы на свете, которая заставила бы его остановиться.

***

После ужина – жидкой каши с луком, в которой Фрося по моей просьбе «случайно» забыла кусок сала, доставшийся нашему столу, – мы снова собрались в Сердце.

Вечер выдался теплый и безветренный. Под навесом было почти уютно: крыша давала тень, от нашей импровизированной печки тянуло ровным, ленивым жаром. Угли горели именно так, как я и хотел: без пламени, но с глубоким, устойчивым теплом. Костыль хорошо знал свое дело.

Я расставил на верстаке все, что нам предстояло использовать. Два глиняных горшка. Один, побольше, для варки, другой, поменьше, для замеса. Деревянная плошка с широким дном, в которой удобно было толочь. Кружка из обожженной глины – тяжелая, грубая, но с толстыми стенками, которые хорошо держали жар. Тряпица для процеживания. Ложка – деревянная, отполированная до блеска сотнями прикосновений. Горшочек с медом. Мешочек с ржаной мукой.