Валерий Юрич – Алхимик должен умереть! Том 1 (страница 3)

Но я не был создан для легких путей.

Не для того я рвал душу сквозь миры, чтобы умереть под сапогом какого-то провонявшего дешевым пойлом выродка.

— Ж… живой, — прохрипел я. Голос сорвался на писк. Высокий. Подростковый. Совсем не мой.

Сверху раздался смешок.

— Слышал? Лисенок еще шевелится. Дерзкий, гаденыш. — Чьи-то пальцы схватили меня за ворот рубахи — грубой, линялой, пропитанной потом и кровью — и дернули вверх.

Боль в боку сузила мир до белого шума. Я повис, болтая ногами. Ноги… Боже. Тонкие, как прутья. Ступни в рваных, почти без подошв, лаптях. Кожа на голенях — в синяках и ссадинах.

Лисенок.

Кличка, метка. Значит, этот мальчишка жил здесь достаточно долго, чтобы получить имя. Не официальное, записанное в приютской книге, но свое, дворовое. За хитрость? За рыжие волосы?

Я попытался сфокусировать взгляд.

Передо мной — лицо. Толстое, одутловатое. Прожилки лопнувших сосудов вокруг водянистых глаз. Красный нос, раздавленный, как переспевший помидор. Неровная щетина. На лбу — грубо наколотый символ какого-то малоизвестного монашеского братства, наверное, чтобы напоминать самому себе, что когда-то был ближе к храму, чем к кабаку.

Смотритель. Надзиратель. Мелкий царек в этом королевстве грязи.

— Гляди, и правда живой, — протянул он. — Ишь ты, Лис, опять вывернулся. Поди думал, что если хлеб украдешь, то левитаться научишься, а? — Он захохотал своей же шутке, пуская вонючий перегар мне прямо в лицо.

Я чувствовал, как в глубине, под слоем чужих воспоминаний и боли, поднимается старое, знакомое чувство — холодная, расчетливая ярость. Не вспышка, нет. Расплавленный металл, который пока еще в тигле.

Когда-то я мог одним жестом превратить этого хряка в каменную статую, а затем — в пыль. Сейчас… сейчас я не мог даже увернуться от удара его грязной лапы.

Пока не мог.

— Не… крал, — зубы застучали, слова обрываясь на осколки. Чужие уста, чужие привычки речи. Где-то на заднем плане зашептал тот, прежний Лис: «Молчи, дурак! Молчи! Не высовывайся…»

Но я не умел молчать, когда меня били за то, чего я не делал. Да даже если и за то, что делал.

Надзиратель прищурился.

— Что, решил в праведника сыграть? — Он встряхнул меня, как котенка. — Кто хлеб от барыниной плошки уволок? Не ты, значит? Сам к тебе в карман прыгнул?

Я чувствовал его мысли. Не напрямую — инстинктом. Он не боялся, что я умру. Для него моя жизнь ничего не стоила. Сдохнет один — привезут другого. На окраинах Петербурга сирот больше, чем блох на его рубахе. Потому он и бил так, как бил: от души, с наслаждением.

Я глубоко вдохнул еще раз. Воздух жег легкие, но вместе с этим жжением в грудь вошло нечто знакомое. Эфир.

Слабый. Разреженный. Как если бы я пытался зачерпнуть море ладонью, а ухватил лишь несколько капель. Детское тело. Хилые каналы. Простолюдин без дара. Максимум, что есть, так это чуйка на уличную магию, подворотенные трюки.

Но, в отличие от того, прежнего Лиса, я не был ребенком. Моя душа помнила, как обращаться с бурями.

Я прищурился, собрал клочок эфира, что вился в воздухе — остатки каких-то старых, давно поставленных оберегов, молитв, шепотных заговоров нянек. Это был мусор для серьезного мага, пыль. Но пыль тоже можно обратить в порох, если знаешь, что делать.

Щепотка силы легла на язык, как соль. Я прошептал — почти беззвучно — крохотную формулу. Не заклинание, нет. Привычную лабораторную команду, которой когда-то оживлял механических мышей для опытов. Без жестов, без знаков.

Этого хватило, чтобы по коже надзирателя пробежал легкий разряд.

Совсем слабый. Как укус комара.

Но он вздрогнул, глаза расширились.

— Што за… — Он уставился на свою руку, все еще держащую мой ворот. На коже выступили крошечные, едва заметные искорки. — Ведьмачья морда… — прошептал он, и в этом шепоте впервые послышался страх.

Я не улыбнулся. Мне было слишком больно.

— Отпусти, — выдохнул я.

Это не была команда, подкрепленная настоящей силой. Скорее — привычка говорить так, чтобы тебя не только слышали, но еще и слушались. Порой правильно подобранная интонация делает больше, чем любая магия.

Надзиратель моргнул, словно опомнившись, но тут же злость победила страх, и он швырнул меня на пол.

Тот встретил меня жестко. В груди что-то хрустнуло. Мир на мгновение перевернулся. Я зажмурился и крепко стиснул зубы, чтобы меня не вырвало.

— Ведьмачок нашелся… — прорычал тот, топая вокруг. — Я из тебя всю нечисть выбью, понял? Чтобы больше такого не было! В могилу сведу, глазом моргнуть не успеешь.

Скорее всего, это была не пустая угроза.

Я слышал, как они со своим дружком уходят. Как тяжелые шаги удаляются к двери. Раздался скрип петель, лязг ржавого железа. Захлопнулась дверь, отсекая часть света и почти весь свежий воздух.

Тишина.

Не гробовая — неподалеку кто-то шмыгал носом, тихо всхлипывал, кашлял. Но вокруг меня на пару локтей — кольцо пустоты. Даже дети чувствовали: лучше держаться подальше от того, кого только что чуть не забили до смерти.

До смерти.

Фраза вернулась, как кувалда.

Я… умер. Там, в лаборатории. Мое тело, взрослое, сильное, пропитанное магией, сейчас, вероятно, уже остывает под присмотром Императорских врачей и следователей. Они запишут: «несчастный случай во время эксперимента», «взрыв реактора», «трагическая гибель».

Мое имя обрядят в траур, мои труды перелопатят, пригодное — присвоят, опасное — сожгут или спрячут под семью печатями.

Но я — не там.

Я здесь.

В грязной норе на окраине столицы. В теле четырнадцатилетнего мальчишки по кличке Лис, которого били так, что душа не выдержала и шагнула за порог, освобождая место для меня.

И я жив.

Это главное. Я был жив, и мой разум остался при мне. Знания — десятилетия исследований, тысячи формул, сотни открытий — все было здесь, в голове. Мощь, спрятанная под личиной слабости.

Император думает, что избавился от меня? Пусть думает.

Константин Радомирский умер. Но его знания, его гений, его жажда справедливости — живут. В теле приютского мальчишки по кличке Лис.

Я недобро ухмыльнулся разбитыми в кровь губами.

Что ж, Ваше Императорское Величество. Вы совершили ошибку.

Вы убили меня один раз. Второго шанса у вас не будет.

Глава 2

Я осторожно перекатился на бок. Мне было хорошо известно, как просто при подобном движении проткнуть себе легкое обломком ребра. Боль вспыхнула, но уже не ослепляющим белым пламенем, а мутным, вязким жаром. Значит, кости, похоже, целы… Максимум — небольшие трещины. Но была и плохая новость: что-то внутри меня все еще булькало и хрипело.

Я осторожно провел по груди рукой — легкой, неказистой, чужой. Нашел ребром ладони грудину, прощупал межреберья. Дыхание — верхнее, поверхностное. Так и нужно. Дышать глубоко пока не стоит. Для начала следует еще раз убедиться, что все ребра на месте. Низ живота тянет болью, но острой отдачи нет — печень, селезенка, похоже, тоже в норме. А вот голова гудит, как после неудачной попытки войти в глубокий эфирный транс.

Профессиональный интерес к собственным травмам — одно из немногих удовольствий, доступных ученому в любой ипостаси.

Ладонь невольно скользнула выше, к ключице, к шее, потом опустилась чуть ниже, к груди. Я на миг застыл. Кожа под рубахой обожгла пальцы. Не жаром лихорадки — чем-то другим.

Там, где у Константина Радомирского должна была красоваться метка Магической печати, на теле Лиса чувствовалось слабое, но вполне отчетливое излучение. Не эфирное в обычном понимании — глубже, как тонкий отзвук в самой структуре души.

Феникс. Девятая печать.

Я прикрыл веки, сконцентрировался, протянул к этому ощущению тончайшую ниточку внимания. В ответ — едва слышный шорох. Как если бы где-то в глубине меня, в неприступном архиве, перелистнули первую страницу толстой книги.

Образы вспыхнули один за другим, но уже не как хаотичный поток изломанных посмертных видений, а упорядоченные, послушные. Схемы. Рунные цепи. Формулы. Воспоминания всплывали строго по тем разделам, на которые я мысленно указывал.

Работает.

Не так, как я рассчитывал — я-то мечтал о полноценном резервировании личности с возможностью восстановления тела. Получилось… нечто иное. Но результат бесценен: мои знания были не просто спасены — они были аккуратно упакованы и встроены в эту юную, измотанную оболочку без перегрузки неокрепшего мозга.

Я ухмыльнулся. Думаю, если бы меня сейчас кто-нибудь увидел, то сказал бы, что я окончательно спятил: полуживой подросток с окровавленным лицом, с побитыми до синевы ребрами, и с абсолютно довольной усмешкой.