Валерий Юрич – Алхимик должен умереть! Том 1 (страница 5)

Настоятель действительно пришел.

Высокий, прямой, как палка, в выцветшей рясе, на которой проглядывали следы старых, дешевых чар, смотревшихся довольно неприглядно, будто засохшие пятна воска. Лицо узкое, под глазами — тени, взгляд цепкий и колючий. Маг третьей ступени. Значит, не дурак. Но и не гений. Таких я видел сотни.

Он прошел вдоль рядов, рассеянно осеняя детей крестом. Эфир вокруг него дрожал, как горячий воздух над каменкой. Привычные молитвенные формулы, обереги от простуды и нечистой силы, легкие подавители чужой воли.

Я машинально оценил рисунок рунной сетки, которой он был опоясан. Примитив. Зато надежно и дешево. Империя любила такие решения, когда дело касалось низших слоев.

Когда его тень упала на меня, я опустил взгляд чуть ниже, чем того требовал этикет даже в приюте. Не раболепие, а усталость. Взрослые лучше всего реагируют на усталость: она их не раздражает, а льстит — значит, дитя ломается, как «и должно».

— Этот… — голос настоятеля был сухой, как старый пергамент. — Жив?

Семена рядом не было, но какой-то помощник в сером подпоясанном кафтане торопливо закивал:

— Жив, батюшка. Урок понял.

Настоятель задержал на мне взгляд. Я очень аккуратно позволил себе чуть резче выдохнуть — легкий хрип, еле заметная дрожь плеч.

Он всмотрелся внимательнее. Я почувствовал, как его сознание нащупывает в эфире мой отпечаток — проверяет, не растет ли в приюте что-нибудь лишнее: несанкционированный дар, стихийный прорыв, подселенец.

Девятая печать Феникса тихо шевельнулась где-то в глубине, как огромная птица, пригибающая крылья, скрываясь от чужого взора. Я не стал препятствовать осмотру — наоборот, позволил верхнему слою собственной ауры провалиться, стать тоньше, прозрачнее. Пусть видит: измученный подросток, чуть повышенная чувствительность к эфиру, никакого оформленного дара.

Настоятель нахмурился, но, похоже, остался удовлетворен.

— Молись усерднее, дитя, — произнес он дежурной фразой. — Господь терпел — и нам велел.

Я с трудом удержался от комментария, вспоминая, как «терпели» его коллеги, когда Император даровал им новые кафедры и привилегии в обмен на лояльность. Однако сейчас не время для богословских споров.

Пускай считает меня смирившимся. Это будет моя главная защита.

Молитва тянулась, как кисель. Я едва слушал слова, занятый куда более важным делом: инвентаризацией происходящего.

Запахи. Звуки. Ощущения.

От детей шел тяжелый дух пота, плесени, затхлых одеял, дешевой перловки. У кого-то на воротнике засохла зеленая полоска — значит, в местной жалкой стряпне есть хотя бы капуста. В котле с бульоном плавали редкие кусочки серого жира — не сливочное масло, конечно, но животный жир уже сам по себе ценность.

От стен несло сыростью. В пыльных щелях проглядывали остатки старого известкового раствора. Из окна тянуло дымом — явственно угольным. Значит, где-то во дворе есть куча шлака, золы, возможно, недогоревшие угли.

Кухарка, протискивающаяся между столами в дальнем конце комнаты, несла большую кастрюлю — остатки вчерашнего ужина. Я принюхался внимательнее. Капуста, брюква, немного луковой шелухи, старый черствый хлеб, разваренный до неузнаваемости. Очень слабый запах уксуса — или это уже прокисший рассол?

Уксус мне был нужен.

Молитва закончилась, дети повалили к котлу. Мне выдали миску с тем же благодатным пойлом, что и всем. Я съел ровно половину. Вторая половина отправится в дело.

— Ты чего? — Мышь уставилась на меня, как на сумасшедшего. У самой миска была вылизана до блеска. — Сдурел? Там же еще… кусочки есть.

— Потом доем, — ответил я и, не вдаваясь в объяснения, медленно поднялся. Ноги подрагивали, но держали.

В углу, за бочкой с водой, я приметил кривобокий глиняный горшок с треснувшим краем. Идеально. В приюте любые бесхозные предметы ничейные, пока на них кто-то не наложит лапу. Я подошел, не торопясь, взял горшок так, словно всегда им пользовался, и заглянул внутрь – чисто. Удовлетворенно хмыкнув, я перелил в него остатки своей похлебки.

Мышь тут же нарисовалась рядом.

— Ты чего делаешь, Лис? — она понизила голос, будто я собирался сотворить нечто запрещенное. Впрочем, с ее точки зрения так оно и было.

— Экспериментирую, — сказал я. — Хочешь — пойдем, покажу.

Она ошарашенно заморгала. Намеки на какие-то там «эксперименты» звучали в этом месте почти как богохульство.

Я выглянул в коридор. Никого из взрослых не было видно: Семен, судя по вибрации стекол и гулким крикам, выяснял что-то с помощником во дворе. Настоятель убрался к себе. Кухарка орудовала половником на кухне, ругаясь, как портовый грузчик.

Времени — немного. Но достаточно.

Итак — за дело!

Глава 3

Я выбрался с горшком во двор. Дышать здесь было гораздо легче, несмотря на запах навоза и отходов. За сараем, в котором хранили дрова и какие-то никому не нужные доски, приютился маленький закуток. Судя по воспоминаниям Лиса, сюда никто особо не совался: удобных палок для побоев не было, спирта — тоже. А значит, здесь отныне будет мое «отделение радикальной алхимии».

Сначала — ингредиенты.

Я опустился на корточки, поставил горшок с остатками похлебки на примятую траву и осмотрелся. Земля была изрыта, местами — голый грязный камень, местами — кочки сорняков. Неприметная зелень, которую в приюте воспринимали как досадное недоразумение. Для меня же — настоящий лабораторный сад.

Подорожник, к моему удовлетворению, рос в щели у стены: широкие, крепкие листья, уже слегка примятые чьими-то ногами. Подорожник — лекарство столь же старое, как само человечество. Кровоостанавливающее, противовоспалительное, если знать, как извлечь нужные соки.

Я сорвал несколько листьев. Рядом — лопух, молодой, еще не успевший превратиться в колючий кошмар. Корень лопуха — кладезь: слабый детокс, поддержка печени. Но это позже. Сейчас мне нужны были листья: они хорошо борются с жаром и воспалением.

У забора, возле самого гнилого столба, виднелись ростки крапивы. Детям она доставляла только неприятности, а для меня была настоящим сокровищем. И раны вместе с подорожником подлечит и воспаление снимет. Я — аккуратно, за самый низ стебля — обломал пару веточек. Жгучие волоски полезны и почти безболезненны, если их правильно согнуть пальцами.

После этого я вернулся к своему горшочку. Похлебка в нем еще не успела сильно остыть. Итак, у нас в наличии — вода, растительные компоненты, соль, немного жира, капля уксуса и крахмал из хлеба. И теперь это не просто еда. Это бульон реагентов. В него можно добавить то, что нужно, и получить более-менее сносное лекарство.

Настоящая алхимия всегда начинается с признания: мир уже сделан так, как надо. Нужно только чуть-чуть поправить пропорции.

Я взял листья подорожника, тщательно очистил их от пыли, а потом сжал в ладони, чувствуя, как под тонкой кожей рук выступает сок. В нормальных условиях я бы использовал пресс, спиртовую вытяжку, фильтрацию. Здесь — я просто помял листья до тех пор, пока они не превратились в зеленую жижу, которую я благополучно отправил в горшок. Туда же бросил несколько свежих, но уже не жгущихся листиков крапивы, перекатанных между пальцами до состояния кашицы. Затем добавил мелко порванный лист лопуха.

Но это еще не все.

Соль и зола — два брата: первый отвечает за порядок в воде, второй — за силу огня, еще не до конца угасшую. Чуть-чуть золы, прихваченной из ведра возле кухни, щепотка соли, позаимствованная там же — все это также пошло в общий котел.

Мышь, которая, разумеется, не удержалась и проследила за мной, присела метрах в трех, вытаращив глаза.

— Фу-у, — сказала она искренне, когда я добавил золу. — Ты это че, жрать собрался?

— Ага, — спокойно ответил я. — Но и тебе не помешает. Дышишь, как сломанный мех. Внутри все хрипит.

Она поперхнулась от неожиданности.

— Я? Сдурел? Я это… я лучше сдохну от кашля.

— Не сдохнешь, если будешь меня слушаться, — отмахнулся я, медленно помешивая содержимое горшка березовой веточкой. — Это не яд. Это лекарство.

Слово, казалось, вообще не вязалось с тем, что она видела.

— Лекарство — это… ну… капли у доктора, — неуверенно возразила Мышь. — Горькие. А это… с виду настоящая гадость.

— Разницы нет, — я слегка улыбнулся и покачал головой. — Лекарство — это правильно подобранная гадость. Чем богаче врач, тем дороже пузырек и тем красивее этикетка. Содержимое от этого не меняется.

Она сморщилась.

— Ты как батюшка говоришь… только не про бога, а про гадость.

Я хмыкнул.

— Батюшка говорит, чтобы ты терпела. Я хочу, чтобы ты меньше кашляла.

Она инстинктивно прикрыла верх груди ладонью, будто я заметил то, что она старательно скрывала. Кашель здесь был приговором. Не быстрым, но вполне понятным: если с осени начнешь задыхаться по ночам — к весне тебя уже никто по имени не вспомнит.

— Оно… поможет? — прошептала Мышь, стараясь, чтобы это звучало презрительно. Не вышло — в голосе промелькнула слабая надежда.

Я посмотрел в горшок.

Жижа выглядела так себе. Серо-зеленая, с плавающими ошметками и неровными хлопьями. Запах был чуть лучше, чем вид: капуста, трава, слабая кислинка золы.

В нормальной лаборатории я бы за такой «настой» выгнал практиканта в архив пыль сортировать. Но сейчас это было лучшее, что у меня имелось под рукой.

Но оставался еще один компонент. Самый важный.