Валерий Ткаченко – Хранитель душ (страница 12)
Одним мгновенным, невозможно быстрым рывком он преодолел дистанцию, пронзил невидимую, но прочную стену её страха и оказался рядом с ней, опускаясь на колени уже в тот миг, когда сияние на его ногах погасло, вернув ему обычную форму.
Лира вздрогнула, как от прикосновения, и подняла на него глаза, полные слёз. Но в них не было прежнего страха. Было потрясение, граничащее с шоком. Он пришёл. Не Нора, не кто-то сильный и устойчивый. Он. Человек. И он не просто пришёл – он использовал её дар, её самую суть, как своё оружие. Он не убежал от неё. Он прибежал к ней.
«– Как… – прошептала она, и её голос был хриплым от слёз. – Как ты…»
«– Потому что я тебя услышал, – просто сказал Мейсон, его собственное дыхание также было сбившимся. – И я пришёл.»
Тени вокруг них заколебались, их формы поплыли, словно дым на ветру. Без подпитки её страха, без её веры в их реальность, они с противным, завывающим звуком рассеялись, оставив после лишь густой мрак и тишину.
Они сидели на коленях среди мёртвого леса, тяжело дыша, приходя в себя. Но теперь их дыхание, хоть и неровное, находило общий ритм. Связь, хрупкая и новая, но настоящая, была установлена. Хранитель не просто обрёл свою Стремительную Лапку. Он доказал ей, что её скорость – это не изгнание, а мост. И что по этому мосту можно прийти к ней.
Лёгкая тяжесть на душе
Вернуться к Норе оказалось на удивление просто. С новой, обретённой связью, пульсирующей в его ногах как приглушённый энергией ручей, Мейсон вёл их сквозь чащу с непривычной лёгкостью. Его шаг стал увереннее, почти бесшумным, а ориентация в пространстве – острее, словно он приобрёл лёгкое эхо-зрение. Он не видел в темноте, но улавливал малейшее движение воздуха вокруг веток, ощущал текстуру земли под ногами за шаг до того, как наступить, предвосхищая каждую кочку и корень. Это было смутное, но безошибочное ощущение – словно часть восприятия Лиры, её инстинктивное понимание пространства, теперь деликатно подсказывало ему путь.
Нора сидела на том же месте, прислонившись спиной к шершавому стволу, но её поза была не расслабленной, а собранной, как у зверя в засаде. Каждый мускул был напряжён, а пальцы сжимали посох так, что, казалось, вот-вот вдавят в дерево вмятины. Увидев их, выходящих из мрака, она резко выпрямилась, и на её обычно невозмутимой мордочке мелькнуло столь явное, почти болезненное облегчение, что у Мейсона сжалось сердце и стало тепло на душе. В этом мгновенном провале её защиты он увидел, как сильно она за них волновалась.
«– Живы! – выдохнула она, делая шаг навстречу, и её голос был чуть хриплым от сдержанных эмоций. – И, кажется, даже целы. Что это, чёрт возьми, было?»
«– Тени, – коротко, без лишних эмоций ответила Лира, отряхивая пыль и пепел с своей золотистой шерсти с кошачьей небрежностью. Её уши снова гордо и высоко торчали, а хвост плавно, уверенно вилял из стороны в сторону, восстанавливая привычный ритм. – Они играют на самых тёмных струнах. На страхах. Но… мы разобрались.»
Нора внимательно, почти пристально посмотрела на Мейсона, застывшее напряжение в его плечах, потом на Лиру, её новую, чуть более мягкую осанку. И её чуткий, невероятно восприимчивый нос дрогнул, уловив то, что было скрыто от глаз. В воздухе вокруг них витал лёгкий, почти неосязаемый, но совершенно новый запах – запах озона после молнии, смешанный с пылью с горных троп, запах статики и чистой, нерастраченной скорости. Запах их новой, только что рождённой связи.
«– "Разобрались", – медленно, растягивая слово, повторила она, и в её низком голосе прозвучала едва уловимая, но оттого не менее колючая нотка. Она шагнула к Мейсону, решительно, но без агрессии, и потянулась к его лицу. – Не двигайся. У тебя… тут. Вся щека в царапинах. Будто сквозь терновник продирался.»
Её прикосновение было твёрдым, шершавым и до боли знакомым, несущим в себе память всех предыдущих дней пути, всех перевязанных ран и молчаливой поддержки. Она аккуратно, с привычной заботой провела подушечкой большого пальца по ссадинам, и Мейсон непроизвольно расслабился, улыбнувшись.
«– Пустяки. Честно. Я в тот момент даже не почувствовал.»
«– Ага, конечно, герой, – фыркнула Нора, но её серебристые глаза, внимательно изучавшие его лицо, смягчились, утратив боевую готовность. Затем она повернулась к Лире и, скрестив руки на груди в позе, которую Мейсон уже мысленно окрестил «позой старшей сестры», с преувеличенной суровостью спросила: – А с тобой-то всё в порядке? Нигде не покусали нашу стремительную лапку эти теневые призраки?»
Лира, обычно такая небрежно-надменная, под её прямым, немного упрямым взглядом на секунду смутилась. Она отвела глаза, будто разглядывая узор на ближайшем камне, и провела рукой по предплечью, как бы проверяя целостность шерсти.
«– Нет. Всё… всё в порядке, – ответила она, и её голос, обычно звонкий, сейчас звучал тише и ровнее. Она на мгновение встретилась взглядом с Норой, и между ними пробежала какая-то беззвучная договорённость. – Спасибо. За то, что ждала.»
Наступило короткое, немного неловкое, но уже не враждебное молчание. Три очень разных существа, стоящие в сердце мёртвого леса, были связаны теперь не просто общей целью или необходимостью. Между ними протянулась куда более сложная, тонкая и хрупкая паутина – общее пережитое испытание, новая связь, лёгкая ревность, чувство долга и зарождающаяся, пока не озвученная, привязанность.
Нора первая нарушила паузу, и сделала это с присущей ей практичностью. Она вздохнула, и всё оставшееся напряжение разом ушло из её мощных плеч, сменившись привычной, деловой энергией.
«– Ну и ладно, – сказала она, разворачиваясь и с решительным видом хватая свою потрёпанную котомку. – Раз уж вы тут вдвоём теперь такие быстрые и ловкие, и можете общаться шепотом ветра, может, теперь найдёте нам наконец этот чёртов Камень? А то я уже проголодалась не по-детски, а жевать этот противный лишайник, – она брезгливо ткнула ногой в пепельную подстилку, – как-то совсем не улыбается.»
Мейсон встретился взглядом с Лирой, и в её зелёных, как летний лес, глазах он увидел тот же самый сдержанный, понимающий смех, что плескался и в нём самом. Эта лёгкая, почти бытовая ревность Норы, её попытка вернуть всё в привычное, «земляное» русло, была как глоток свежего, холодного воздуха после удушающей, ядовитой атмосферы Ущелья.
«– Конечно, – кивнул он, чувствуя, как новая, стремительная сила в его ногах обещает быть невероятно полезной в поисках. – Давайте закончим с этим местом. Чем быстрее найдём Камень, тем быстрее выберемся отсюда к нормальному солнцу.»
И на этот раз, когда они двинулись вперёд, это было уже не как «двое и один», не как спасатель и спасённая, а как трое. Их связи, пусть всё ещё натянутые, как новые струны, и местами колючие, стали неизмеримо прочнее, выкованные в горниле общего страха и взаимовыручки. Они шли, и сам мёртвый лес вокруг, казалось, отступал перед этой новой, родившейся в его же сердце силой.
Сердце ущелья
С новой, хрупкой, но действенной связью между Мейсоном и Лирой их продвижение вглубь Ущелья превратилось из отчаянного блуждания в целенаправленное, пусть и не менее опасное, шествие. Теперь Мейсон мог чувствовать приближение опасности за секунды до её проявления – неясное, похожее на щекотку беспокойство, исходившее от Лиры, служило ему лучшим предупреждением, чем самый громкий крик. Он учился читать малейшие изменения в её энергетическом поле: лёгкий спазм страха, когда тень на скале была чуть гуще обычного, или внезапное затишье, предвещавшее сгущение тьмы. Нора шла сзади, прикрывая тыл, её тяжёлый, уверенный, укоренённый в земле шаг был полной противоположностью их стремительной, почти бесшумной поступи. Она была их скалой, их фундаментом, в то время как они стали их зрением и слухом.
Чем глубже они забирались, тем сильнее искажалась сама реальность Ущелья. Мёртвый лес с его костяными деревьями внезапно оборвался, сменившись зловеще прекрасным и абсолютно безжизненным полем гигантских, отполированных до зеркального блеска обсидиановых монолитов. Они торчали из растрескавшейся земли под неестественными углами, как чёрные, отравленные клыки неведомого исполина, вонзенные в плоть мира. Воздух не просто звенел – он вибрировал от невыносимого напряжения, и каждый вдох обжигал лёгкие. Под ногами хрустел осколочный туф, и этот звук был похож на скрежет костей. Но самым ужасным был ветер. Он выл, завывал и свистел в этих каменных иглах, и его безумные трели складывались в отчётливые, чёткие звуки – душераздирающий плач детей, предсмертные хрипы воинов, проклятия, выкрикиваемые на давно забытых языках, полные такой ненависти и отчаяния, что кровь стыла в жилах.
«– Мы близко, – прошептала Лира, и её голос, обычно такой звонкий, был едва слышен и тут же унесён вихрем. Её глаза были расширены, а шерсть на загривке стояла дыбом. – Я чувствую… не просто тяжесть. Как будто сама память мира, вся его боль, сконцентрировалась здесь и давит на тебя, пытаясь вмять в камень.»
Мейсон молча кивнул, с трудом разжимая челюсти. Он чувствовал то же самое, но преломленное через свою собственную призму. Его тоска по дому, обычно тлеющая угольком, здесь разгорелась в адский пожар, став физической болью, сжимающей горло и выжимающей слёзы. Ему мерещились огни его ночного города, знакомые неоновые вывески, отражающиеся в гладких, как стекло, поверхностях обсидиана. Но стоило ему, обессиленному, подойти ближе, как огни превращались в зарево горящих деревень Терингала, а в чёрной глубине камня проступали искажённые ужасом лица незнакомых ему, но от этого не менее реальных людей.