Валерий Тишков – Страна кленового листа - начало истории (страница 21)

Общее развитие колонии привело к появлению значительной и активной в политическом отношении прослойки местной разночинной интеллигенции. В 1827 г. только в Нижней Канаде насчитывалось 168 нотариусов, 145 мировых судей, 467 врачей, около 300 учителей. Эти люди также страдали от засилия олигархических клик. 13 особо бесправном положении находилась франкоканадская интеллигенция. Не случайно из этой среды вышли многие деятели освободительного движения.

Большинство населения колонии составляли фермеры-аграрии. Жизнь их была тяжелой и безрадостной. Весной, летом и осенью как мужчины, так и женщины трудились на полях, зимой они занимались охотой и рыболовством. Постоянным спутником франкоканадских крестьян был голод. Весной 1837 г. газета канадских патриотов писала о положении в округе Римуски: «Если бы наш корреспондент проехал сейчас по бедствующим районам провинции, он обнаружил бы огромное число семей, которых голод выгнал из дома на улицы, заставил их ходить и осаждать двери как богатых, так и бедных. Если бы он вошел в их дома, то обнаружил бы кучу детей, бледных, дрожащих, ищущих хлеба. А у их матери нет ничего, кроме слез: последнюю корку хлеба она им разделила еще вчера»^{70}.

На нижней ступени колониального общества стоял и пока еще немногочисленный класс наемных рабочих, занятых в основном на строительстве каналов (на строительстве канала Ридо в один сезон работало свыше тысячи человек по найму), а также в районах интенсивной лесодобычи. Лесорубы и сезонные строители подвергались безжалостной эксплуатации. Это были парии общества — бедные эмигранты из Ирландии, разорившиеся фермеры, отходники. Именно на лесосеках долины реки Оттавы и строительстве каналов вспыхнули первые искры открытого недовольства.

В 1827 г. в Квебеке возник первый профсоюз — рабочих-печатников. В 1830 г. в Монреале начал действовать профсоюз обувщиков, в 1833 г. в Верхней и Нижней Канаде уже существовали профсоюзы печатников, плотников, портных и рабочих других профессий.

Что касается коренных обитателей, то в первой трети XIX в. в Канаде жили уже только остатки некогда могущественных индейских племен. Их последняя героическая попытка добиться самостоятельности была связана с англо-американской войной 1812–1814 гг. Конфедерация индейских племен на территории США и Канады под руководством легендарного Текумсе приняла участие в военных действиях на стороне Великобритании в надежде отстоять свои права на землю, но на переговорах в Генте при заключении мира англичане предали своих храбрых и верных союзников.

Условия существования канадских индейцев были ужасными. Упоминавшаяся уже А. Джемисон писала: «Они (индейцы. — В. Т.) сообщили мне, что их племя чиппева живет в окрестностях озера Гурон, где охотничий сезон был неудачным. Племя страдает от сильного голода и морозов, и они пришли сюда, чтобы просить Великого отца — губернатора дать им пищу и теплую одежду для женщин и детей. Они прошли по снегу 180 миль, и последние сутки никто из них не имел ничего во рту»^{71}. Индейцы подвергались самой жестокой эксплуатации со стороны колониальных властей, многочисленных спекулянтов, торговцев и прочих любителей наживы. Зачинщиком грабежа был департамент по делам индейцев, сотрудники которого пользовались устойчивой репутацией жуликов и плутократов. Особой бесцеремонностью в обращении с индейцами отличались торговые компании Гудзонова залива и Северо-восточная, которые продолжали спаивать и обирать коренных жителей.

Бесчеловечное обращение и нужда вызывали сильное недовольство индейского населения, которое выливалось иногда в кровавые столкновения с колонизаторами. Так, в августе 1816 г. индейцы поселения Ред-Ривер (владения Компании Гудзонова залива) восстали против чиновников. В результате стычки 21 служащий компании и ее местный правитель были убиты.

Обострению социальных противоречий в канадском обществе сопутствовал кризис политического строя и национальных отношений в колонии. Обладавшие неограниченной властью губернаторы провинций и генерал-губернатор Британской Северной Америки, будучи военными по профессии, как правило, плохо разбирались в вопросах гражданского управления и совсем не знали канадской действительности. Всеми делами провинции заправляли Исполнительные советы, в которые, как мы помним, входили представители колониальной верхушки. В Верхней Канаде на протяжении 20 с лишним лет первую скрипку в совете играл лидер «семейного союза» архиепископ Торонто Джон Страхан.

На страже колониального режима стояли и Законодательные советы. Любой неугодный властям законопроект, одобренный ассамблеей, безнадежно застревал в этой инстанции. В годы борьбы за реформы накануне восстания 1837 г. в Нижней Канаде Законодательный совет похоронил 234 законопроекта, а в Верхней Канаде — 325!

Как уже говорилось, единственными выборными правительственными органами в колонии были провинциальные ассамблеи. Однако в условиях существовавшею строя они не обладали абсолютно никакой реальной властью, хотя олигархическая верхушка лезла из кожи вон, чтобы доказать сходство механизмов управления в колонии и метрополии. Это послужило поводом для довольно едкого замечания Ч. Диккенса в связи с открытием в одной из канадских провинций сессии местного парламента: «Церемония эта была столь тщательной копией с ритуала, соблюдаемого при открытии сессии парламента в Англии, с такой торжественностью, — только в меньших масштабах, — были выполнены все формальности, что казалось, будто смотришь на Вестминсте в телескоп, только с обратного конца»^{72}.

Выборы в ассамблею проходили под контролем, а часто при грубом нажиме со стороны властей. Иногда избирателей попросту подкупали. Так, во время выборов 1836 г. голосовавшим за сторонников правительства тут же на месте выдавали патенты на участки земли.

И все же защитникам колониальных порядков год от года становилось все труднее обеспечивать лояльное большинство в нижней палате. Недовольство широких масс росло столь интенсивно, что начиная с 20-х годов XIX в. (а в Нижней Канаде еще раньше) население избирало в состав ассамблеи именно таких депутатов, которые выступали против правящей клики и колониального режима. Как правило, это были мелкие бизнесмены, адвокаты, реже — сеньоры и фермеры.

После англо-американской войны 1812–1814 гг. ассамблеи окончательно превратились в центры оппозиционных колониальному режиму сил и вступили в открытый конфликт с правительством.

Недовольство большинства населения провинций вызывала судебная власть в колонии. Она была объектом острой критики со стороны канадских патриотов. Судьи являлись послушным орудием в руках колониальной элиты, с их помощью местная олигархия на протяжении десятилетий расправлялась с неугодными и неблагонадежными с ее точки зрения лицами.

Коррупция имела место не только в высших судебных инстанциях, но и в кругу мировых судей. В одном из памфлетов тех лет писалось: «Лавочники занимают должности мировых судей. Они могут назначать на свои товары грабительские цены и одновременно обладают полномочиями принуждать к платежам. Сначала они преступники, а затем судьи… Деятельность нашего суда несправедливая, угнетательская и подвержена влиянию сверху»^{73}.

Бедные поселенцы часто жаловались на беззакония, чинимые судебными властями: «Какой смысл подавать в суд на богатого. С ним невозможно мериться силой, так как судья все равно решит дело в его пользу». В результате в колонии процветало взяточничество, а общественные деньги нередко присваивали себе частные лица.

Колониальной казной бесконтрольно распоряжался губернатор. Она пополнялась за счет многочисленных налогов и поборов с поселенцев. Например, существовали налоги на бревенчатые и каркасные дома, на необрабатываемую часть земли для проживающих на ней владельцев, на рогатый скот, на лошадей, на кареты, на мельницы, на лесопильни и т. п. Почти каждая необходимая вещь облагалась налогом. Именно поэтому вопрос о налогообложении и о контроле над финансами провинции стал одним из основных в ходе освободительного движения в Канаде.

Важное место в колониальной системе занимала церковь. Католическая церковь, сохранив за собой некоторые права, стала ближайшим союзником и верной опорой колониального режима. «История отношений между колониальным правительством и церковью — это история потрясающей сделки, которая когда-либо имела место между церковными и государственными властями, чувствовавшими себя но способными что-либо сделать без обоюдного сотрудничества, но пытавшимися в то же время отстоять свои собственные интересы. Эта борьба была скрытой, взаимоотношения между сторонами облекались в дипломатическую форму, и каждая сторона уважала друг друга»^{74}. Католическая церковь имела огромные доходы и пользовалась большим влиянием среди франкоканадского населения. Но еще более прочные позиции в колониальной Канаде того времени занимала англиканская епископальная церковь, за которой метрополия официально закрепила положение господствующей, «установленной» церкви. Эта церковь, крупнейший собственник земли, самым тесным образом была связана с колониальными властями, ее высшее духовенство составляло часть правящей олигархической клики.