Валерий Тишков – Страна кленового листа - начало истории (страница 20)
Начинает зарождаться в Канаде и собственная хлопчатобумажная промышленность. В Шербруке и Шамбли функционировали фабрики по производству полотна, в Монреале — три специальных завода по производству канатов и веревки из конопли. Правда, предприятия эти мелкие, с ограниченным использованием наемного труда.
О развитии капиталистических производственных отношений свидетельствует увеличение городского населения, рост старых и возникновение новых городов. Крупными промышленными и торговыми центрами становятся Монреаль и Квебек в Нижней Канаде, Галифакс в Новой Шотландии, Торонто в Верхней Канаде. Вот что писал о Торонто Чарлз Диккенс, посетивший Канаду в конце 30-х годов: «Город лежит на совершенно плоской равнине, а потому его окрестности ничуть не живописны, зато сам он полон жизни и движения, суматохи, деятельности и стремления к усовершенствованию. Улицы прилично вымощены и освещаются газовыми фонарями; дома большие и хорошие; магазины превосходные. Витрины многих из них могли бы потягаться с витринами в главном городе какого-нибудь процветающего графства Англии, а иные не посрамили бы и столицы»{62}.
В этот период промышленность и внутренний рынок Канады все более требовали активных капиталовложений. Первый банк в Британской Северной Америке возник в 1817 г. в Монреале. К 1837 г. в канадских провинциях было 18 банков. Крупные банки представляли собой привилегированные корпорации, тесно связанные с правительственными кругами.
Положение местной канадской буржуазии в период английского господства вряд ли можно назвать процветающим. В основном она занималась мелкой торговлей и мелким бизнесом. Вся крупная торговля колонии, экспорт и импорт, сосредоточивались в руках торговых компаний и различных акционерных обществ, финансируемых из-за границы.
Объем внешней торговли Канады постоянно возрастал. «Корабли, построенные в сих колониях (в Канаде. —
Канадская национальная экономика и торговля были буквально втиснуты в прокрустово ложе колониальных ограничений. Стремление широких слоев канадцев освободиться от них становилось все более настойчивым. «Пусть нам позволят покупать на самом дешевом рынке и продавать на самом дорогом, который нам доступен, пусть ваша торговля будет освобождена от всех ограничений… Ошибочно думать, что наше процветание создается колониальной системой торговли… Оно создается трудолюбивым народом, развивающим страну, обладающую большими природными богатствами, и требование нашего времени заключается в том, чтобы освободиться от английской зависимости»{64}, — писала канадская пресса.
Таким образом в Канаде возникает острое противоречие между интересами развивающейся самостоятельной канадской экономики и потребностями канадского капитализма, с одной стороны, и старыми, отжившими формами хозяйственных отношений и колониальным режимом, с другой. В Канаде зреют экономические предпосылки для буржуазной антиколониальной революции.
Кризис политического строя
Характер экономического развития и колониальная зависимость обусловили сложную картину социальных и политических отношений в Канаде, глубокие противоречия между основными общественными группами.
Основу господствующей колониальной верхушки составляла землевладельческая аристократия не только английского, но и французского происхождения. В правящие круги входили также представители крупной торговой и финансовой буржуазии английского происхождения и высшее англиканское духовенство.
Нажив немалые суммы на мехоторговле и торговле лесом, часть представителей старой торговой английской буржуазии в первой трети XIX в. покинула страну, часть — приобрела сеньории, а часть — попыталась перевести свое дело на капиталистические рельсы. Эту новую «деловую элиту», по определению канадского историка Ф. Уэлле, составляли «импортеры, торговцы лесом и зерном, судовладельцы и акционеры банков»{65}. Они по-прежнему рассматривали колонию лишь как место для выгодного вложения капиталов и сохраняли тесные связи с метрополией. Крупная, преимущественно монреальская, буржуазия была заинтересована в сохранении старого порядка. Здесь ее интересы совпадали с интересами землевладельческой аристократии. На этой почве в Канаде сложился союз крупных торговцев-буржуа и лендлордов-латифундистов. Он был вдвойне реакционным и паразитическим, ибо «его положение зависело от низкопоклонства перед английскими колониальными чиновниками, а его богатство — от тяжелого труда канадских поселенцев»{66}.
Правящая верхушка безраздельно господствовала во всех сферах жизни канадских провинций. Вот что, например, пишет современник: «На протяжении многих лет эта группа людей, получая то и дело пополнение, занимает почти все высшие государственные должности, благодаря которым, а также своему влиянию в Исполнительном совете, прибрала к рукам всю правительственную власть. Она верховодит в Законодательном совете и сохраняет свое влияние и на решение важнейших дел провинции. Кроме того, «семейный союз» держит под своим контролем по всей провинции большое число второстепенных должностей, которые находятся в ведении правительства… Суд, магистрат, высшие должностные лица епископальной церкви, большинство юристов состоят из приверженцев этой партии. В качестве пожалований или за деньги они приобрели почти все свободные земли провинции. Они полновластные хозяева в банках и до последнего времени делили между собой почти исключительно все должности в советах компаний, а заодно и прибыль»{67}.
Удобно примостившись у кормила власти, презирая народ и не заботясь об интересах провинций, правящая клика все больше разлагалась и деградировала. Ее представители пытались копировать высший свет метрополии: строили жилища на манер английских усадьб, устраивали пышные трапезы, выезжали в экипажах, украшенных фамильными гербами, в сопровождении лакеев в ливреях с позументами. «Я не ожидала обнаружить здесь, — писала из Торонто английская писательница-путешественница А. Джемисон, — в этой новой столице новой страны с безграничными лесами вокруг средоточие самых худших пороков старой социальной системы, которая существует у нас дома. Торонто, подобно самому захудалому провинциальному городишке, обладает в то же время претензиями на столичный город. Здесь имеется своя мелкая колониальная олигархия, самозваная аристократия, которая ни на что реальное не опирается»{68}.
Всевластие крупных землевладельцев и крупной буржуазии вызывало недовольство местной национальной буржуазии — мелких и средних предпринимателей, лавочников, купцов-посредников, занимавшихся розничной торговлей, которые составляли довольно значительную прослойку. В их интересах было освободить страну от колониальных пут и уничтожить господство местных клик. В этом их стремления совпадали с чаяниями всего народа и носили общедемократический характер. Но нельзя забывать о том, что национальная буржуазия сама вы ступала как эксплуататор по отношению к массе простых поселенцев. Купцы и лавочники опутывали долгами и разоряли фермеров. Методы капиталистической эксплуатации не были чужды и мелким предпринимателям, В крайне сильной зависимости от купцов и ростовщиков находились земледельцы в отдаленных районах, вынужденные почти всю связь с внешним миром осуществлять через посредников. В. И. Ленин писал, исследуя процесс развития капитализма в России: «Чем захолустнее деревня, чем дальше она отстоит от влияния новых капиталистических порядков, железных дорог, крупных фабрик, крупного капиталистического земледелия, — тем сильнее монополия местных торговцев и ростовщиков, тем сильнее подчинение им окрестных крестьян и тем более грубые формы принимает это подчинение»{69}.
К средним, непривилегированным, слоям принадлежала часть мелких канадских сеньоров — те, кому не достались высокие оклады и синекуры и не нашлось места в рядах повой аристократии. Многие сеньоры прозябали в провинциальной глуши, их доходы и влияние катастрофически падали. Именно этим можно объяснить тот факт, что некоторые представители мелкопоместного франкоканадского дворянства приняли участие в политической борьбе за демократические реформы и даже стали выдающимися лидерами национально-освободительного движения, как, например, Луи Жозеф Папино.