Валерий Столыпин – О Луне, о звёздах, обо всём… (страница 25)
Это совсем не значит, что меня можно лечить, как умалишённого, обыскивать тайком, отнимать всё, что угодно, когда захочется.
Я это я и принадлежу исключительно себе.
Короче, мне всё это не просто не нравится, я в бешенстве.
Машинально замечаю ещё более грубое вмешательство в мою личную жизнь, нарушение самого интимного пространства.
На раз и навсегда отведённом месте нет статуэтки эрдель-терьера, подаренной мне некогда мамой. Тогда я грезил, как всякий мальчишка, собакой. Эта фигурка была мне дорога до невменяемости.
Поворачиваюсь к Лизе, – где мой талисман? Я тебя предупреждал, что это моя любимая личная вещь. Не потерплю с ней, да и с собой, подобных вольностей. Живо верни статуэтку терьера на то место, к которому он привык. Далее: прежде, чем производить здесь перестройку, ты должна была уведомить об этом меня. Ладно, это мелочи. Не важно. Кто позволил тебе лезть в мою личную переписку? Почему ты присвоила себе право распоряжаться мной и моим прошлым? Ты видела даты на конвертах? Последнее письмо пришло тогда, когда мы ещё не познакомились. Кстати, я его даже не вскрыл. По-моему я дал исчерпывающее объяснение. Сейчас ухожу, вступать с тобой в перепалку не собираюсь. Просто сделаю вид, что меня здесь не было. Когда приду – всё будет в полном порядке. Мои личные вещи должны находиться на прежних местах. Всё остальное решим потом, если ты способна правильно оценить обстановку. Я умею договариваться. И прощать тоже умею. Приду в шесть вечера.
Подхожу к Лизе, беру её вымазанное в тесте лицо в ладони, целую в губы, в глаза, машу, как ни в чём не бывал рукой и ухожу…
Иду в столовую, где по устоявшейся привычке поварихи долго промывают моё мозговое вещество едким эротическим юмором.
Но кушать-то хочется, потому терплю.
Честно говоря, я в панике. Даже не представляю, куда и зачем, а главное, к какому раскладу приду домой вечером, однако жду этого часа с огромным нетерпением. Даже решаюсь съездить в посёлок и привезти букетик купленных в магазине цветов.
Цветы не очень презентабельные, где же в наших краях весной взять другие.
Бутылка шампанского тоже пригодится.
Надеюсь всё же на благополучный исход нашего поединка.
Я уже совсем на неё не злюсь.
Похоже, совместные отношения болезненно переходят в иную стадию.
Это напоминает слишком резкий поворот, когда только что всё было нормально, но машина вдруг предельно накренилась, скрипят напряжённо тормоза, колёса скользят по шоссе юзом, сжигая резину, а заодно нервы водителя.
Чем заканчиваются такие экстремальные ситуации зависит только от реакции и выдержки водителя.
Какой водитель я – пока не знаю.
Сейчас приду домой и выясню – вписался ли в этот немыслимый поворот.
Жизнь не способна награждать, наказывать, принимать решения, диктовать условия – она нейтральна по отношению к нашему выбору и нашим поступкам. Выводы мы делаем сами.
После казним или милуем, иногда мучаемся от принятого поспешно или чересчур эмоционально решения, но отступать поздно.
Жизнь лишь ухмыльнётся слегка, что не помешает нам впоследствии вновь наступить на те же самые грабли, а после страдать от подобных переживаний.
Захожу домой, как ни в чем не бывало.
Подхожу к Лизе, протягиваю цветы, шампанское, чмокаю в щёчку и носик, снимаю верхнюю одежду…
Всё как обычно.
Она наливает в вазочку воду, расправляет букет, шампанское прячет в стол, ставит передо мной тарелку макарон с яичницей и нарезанный треугольниками хлеб.
Отмечаю этот факт как знак внимания.
Прежде никогда не нарезала фигурно.
Это уже хорошо.
Сама за стол не садится.
Стоит рядом, изображая прислугу или реализуя иные цели, которые пока непонятны.
Ладно, так, значит так.
Я быстро ем, она тут же подхватывает посуду, суёт в таз для мойки.
Окидываю местность изучающим взглядом.
Почти всё на своих местах, исключая мизерные перестройки.
Статуэтка собачки на своём пьедестале.
Всё прочее, на что было указано, тоже.
Замечательно.
Бельё отстирано, висит на верёвке над печкой.
Лиза молча, намеренно прямо держа спину и гордо подняв носик, моет посуду, затем аккуратно протирает мою обувь мокрой тряпкой, картинно отвешивает поклон, как в фильмах о старой Руси, чуть не метя рукой пол. Затем садится на кровать в чувственную позу с подшивкой журнала, которая, по задумке исполнителя должна указывать на воспитанность, послушание и лёгкую интимную грусть.
На самом деле это протест, предупреждение, возможно угроза, или начало реализации разработанного плана сатисфакции.
Нужно быть осторожнее. Борьба женщинами всегда похожа на игру краплёными картами.
Хочется улыбнуться во весь рот и расцеловать мою замечательную куколку, но не след нарушать правила игры.
Беру книгу, сажусь к окну, закидываю ногу за ногу, как это обычно делают герои экранизаций чеховских романов.
В обычной жизни просто обязаны присутствовать элементы искусства, иначе нас съест с потрохами обыденность. Даже скандал должен происходить красиво, пускай и с издержками любительского актёрства.
В душе все мы лицедеи.
Кто из нас не мечтал стать театральным кумиром, или хотя бы цирковым артистом?
А сколько раз мы представляли себя знаменитыми певцами, поэтами, даже спортсменами?
Обязательно узнаваемыми, талантливыми, известными.
В мечтах у нас обычно получается всё как нужно.
На более скромную судьбу мы не согласны.
Сейчас мы играем тихий семейный спектакль – Штиль после бури.
В этом лицедействе должна быть завязка, конфликт, драма, плавно переходящая в фарс…
Конечно, по сценарию необходима и развязка, лучше оптимистичная, позитивная.
Эта долгожданная часть, к сожалению, затягивается.
Похоже, сценаристы мы никудышные.
Понятно, что никто, кроме нас двоих, смотреть эту пьесу не станет.
Кому интересны милые семейные дрязги, рождённые на пустом месте, когда каждый давно уже всё понял, но повиниться в этом, значит проиграть.
В этом и состоит самая главная проблема.
Пришло время делиться победой.
Участник, одержавший викторию в межличностном конфликте, может автоматом оказаться в проигрыше, а это совсем другая, никому неинтересная и ненужная пьеса.
Для неё ещё не написан сценарий.
Нужно уметь делиться личным пространством, учиться быть гибким, не бояться уступать, предлагать компромисс, устраивающий всех, договариваться.
Сидим с Лизой в мёртвенной тишине.
Слышно лишь шуршание перевёртываемых непонятно зачем страниц, лёгкие шмыганья носами, вздохи, да мерный звук часового механизма.