Валерий Шарапов – Книга мертвых (страница 14)
Ладно, долой фантазии. Пока реальность заключается в том, что на всех АТС имеются специальные люди, в партикулярном платье, но с мундирами в шкафу. И, получив соответствующие бумаги, они ставят нужный телефон, как у нас говорят, на кнопку. Ну а дальше — отпечатанные на пишущей машинке сводки прослушивания или магнитофонные записи.
Прослушка — это такая дверь в Вечность. Невзначай брошенное слово со всеми интонациями грозит остаться в пыльных архивах на десятилетия, а то и на столетия, пока жива наша организация. А историческая практика показывает, что она будет всегда, даже при коммунизме с его стиранием всех классовых и имущественных различий. Потому что враги тоже будут всегда — такова природа человека, таковы законы развития человечества.
Теперь ежедневно я отправлялся в нашу техническую службу и прослушивал разговоры с телефона Надежды Калюжной. На третий день я уже перестал надеяться на что-то путное. Висела на телефоне актриса все свое свободное время, растрачивая его на киношные сплетни и интриги. Для обывателя было бы любопытно послушать эту ерунду из жизни кумиров, но мне было глубоко плевать на перипетии мира искусств и пикантные детали существования его взбалмошных представителей.
Я уже было решил, что зря трачу государственные средства. Но тут наткнулся на запись — в динамике зазвучал встревоженный молодой женский голос:
— Лева погиб! Как же так! Я была в рейсе в Казахстан! Не знала! Вчера приехала!
— Голубушка, я же просила вас не звонить сюда, — ответила ровно и холодно Калюжная. — Телефон мне не для этого поставили. У вас и моего сына не может быть ничего общего… Не могло. Проводница и известный журналист. Фи…
В младом девичьем голосе зазвучала злость, готовая перейти в истерику:
— Это у вас не было ничего общего с Левой! Он был лучше вас!
— Мария Викторовна, ваш тон неуместен. Что вам надо? Льва больше нет. Надеюсь, и вас не будет в моей жизни!
— Отдайте мне мои письма! Они не для вас!
— Письма я сожгла. И все его материалы… Нужно уметь сжигать прошлое. И смотреть в будущее. Хотя вряд ли вы поймете это, голубушка, что в ваши двадцать лет, что в сорок. Не дано.
— Не дано, да… А цепочка? Цепочечку-то верните.
— Что, простите?
— Лева ее месяц назад у меня взял. Золотую. Кстати, единственная дорогая моя вещь. Обещал вернуть. Ни его, ни цепочки. — В голосе нотки стали скандальными.
— Не видела никакой цепочки. — В тоне актрисы стало прорываться нешуточное раздражение.
— Да-а-а… И куда же она делась? Или спекульнули по привычке?
— Что?!
— А чего… Книгами спекулируете. Почему бы и цепочку не продать?
— Это переходит все границы!
— Границы, да… Вот напишу на вас куда надо. Там вам покажут границы.
— Вы психически нездоровы, голубушка. Или безразмерно наглы, что почти одно и то же. Засим прерываю наш неприятный разговор.
Все, отбой…
Понятно. Такой вот моветон вышел. Сынок кинодивы связался с проводницей.
Мы опросили множество людей из окружения Калюжного. Близкие отношения с женщинами и легкие интрижки у него были, но давно, года два назад. Похоже, у него появилась девушка, которая его крепко взяла за шею. Или села на шею — как посмотреть. Но о ней никому ничего не было известно. Значит, стеснялся ее. Девушка явно не его поля ягода, в этой среде такой мезальянс позорен и чреват.
А Марию Викторовну надо бы повидать. Очень меня заинтересовали ее слова про торговлю книжками. Может, это ничего не значит, но слово «книга» для меня сейчас как лампочка для мотылка — сразу туда манит.
Как найти эту деву? Да ничего легче нет. Даже Калюжную спрашивать не придется. Имя, отчество, примерный возраст у нас есть. Проводница. Рейс в Казахстан — скорее всего, Павелецкий вокзал. Прибыла вчера.
Добрынин, который изнывал от пребывания в кабинете и писанины, тут же вызвался на подвиг:
— Давай съезжу. Установлю. И соберу на нее предварительную информацию.
— Только светись по минимуму. Чтобы она ненароком не насторожилась.
— Ученого учить — только портить, — хмыкнул наш театрал…
И вот он вернулся из отделения железной дороги на Павелецком вокзале. Зашел ко мне в кабинет в своем знаменитом трофейном кожаном пальто, с которым не расставался ни зимой, ни летом. Извлек из портфеля тонкую папочку — явно у кадровиков забрал. И отчеканил:
— Мария Викторовна Афонина, двадцати годов от роду. Уроженка Курской области. Не замужем. Член ВЛКСМ, активная общественница — и прочее, прочее, прочее.
— Да уж, активности ей не занимать, — кивнул я, припомнив их разговор с киноактрисой. — Надо ее выдергивать.
— Тут незадача возникает. Опять в рейс ушла. Сегодня утром.
Я чертыхнулся и поинтересовался:
— Когда будет?
— Через трое суток.
— Подождем. Не с рейса же ее снимать… А нам есть чем заняться. На нас еще склад.
— Давно там хотел побывать. — Глаза у бывшего осназовца азартно загорелись.
— Мы не на экскурсию. Мы по делу, — напомнил я.
— Одно другому не мешает…
Глава 20
Странно все это было. Бравурная песня неслась по гулким проходам и переходам оружейного склада, как тот самый вольный ветер, но сейчас запертый в какой-то каменоломне.
— Угнетает тишина и пустота вокруг, — поняв мои чувства, с улыбкой произнес начальник оружейного склада — кряжистый седой мужчина в потертой кожаной куртке времен ВЧК. — Я тут все больше один кукую. Я и оружие. А это действует на нервы.
— Смерть и пустота, — хмыкнул я.
— Вот вижу в вас поэта, — еще шире улыбнулся завскладом. Он был забавный, этот затворник, запертый среди груд оружия. В таких местах часто водятся романтики и философы.
— «А вы ноктюрн сыграть моги бы на флейте водосточных труб», — озвучил я цитату из Маяковского, въевшуюся в память с юности, еще когда мы в буржуазной Польше на тайных комсомольских сходках читали газеты из СССР — она вообще на все случаи жизни, потому как никто не может понять, к чему это, и легко сойти за умного.
— О как! — с уважением протянул завскладом.
— Нет, поэзия — это не ко мне. — Я вспомнил Профессора — вот тот был истинный поэт, вовремя завязавший с этим делом, как скатившийся на дно алкоголик, начавший новую жизнь без капли водки.
— У нас больше грубая проза, — поддакнул с усмешкой Добрынин.
— Ну что, пойдем искать ваши машинки. — Завскладом поднялся из-за стола.
— Найдем? — спросил я.
— А как же. Здесь никогда и ничего не пропадает. Все только накапливается.
Мы прошли между оружейными шкафами, стойлами. Чего тут только не было! Автоматы. Винтовки. Ящики с патронами. Даже батальонный миномет стоял сиротливо, с досадой осознав, что в ближайшее время ему пострелять не придется — времена его прошли. Оружие было и наше, родное, включая экспериментальное, и в больших количествах трофейное. Притом трофеи не только времен Великой Отечественной войны. Думаю, вон та американская винтовка М-1 — привет из Кореи.
Мы подошли к очередной металлической двери. Завскладом повозился, отпирая замки и набирая сейфовый код.
— Вот она, сокровищница фараонов, — хмыкнул он. — Спецоружие. И наше. И изъятое у супостатов.
Помещение было узкое и длинное. Те же стеллажи и шкафы. Но больше это походило на музей. С экскурсиями бы сюда народ водить — отбоя не было бы от желающих. Особенно от представителей западных разведок.
Да, здесь было чем порадовать глаз. Стреляющие ручки и портсигары. Ботинок с выдвигающимся лезвием. Отравленные стрелки. Полный набор различных приспособлений для тихого умерщвления ближнего и дальнего. А также всякие способы фиксации и передачи информации — микроскопические фотоаппараты и пленки, замаскированные под бытовые приборы рации, прикинувшиеся камнями и поленьями тайники.
Значительная часть экспонатов — новые. Их отняли у забрасываемых нашими бывшими союзниками диверсантов и шпионов — обычно из числа военных преступников, бандеровцев, полицаев. Еще когда я на Украине служил — что ни ночь, то парашютисты спускаются с небес. В Прибалтике — что ни неделя, то заброска на скоростном катере. Лезут упорные лазутчики и через контрольно-следовую полосу, маскируясь под диких животных. Вон на полке деревянные копыта лежат — но с ними кому-то не повезло, не сошел за кабана.
Холодная война, черти ее дери. Вся наша жизнь — бесконечная война. Горячая, холодная. Вялотекущая и активная. А тут еще замаячила в перспективе ядерная.
— А вот и искомое. — Завскладом показал на стоящий на нижнем стеллаже деревянный ящик, выкрашенный в зеленый цвет, со свастикой и имперским орлом, а также с надписями на немецком языке.