Валерий Шарапов – Книга мертвых (страница 12)

Держались мы подальше от этих дел, держались, да не удержались. Получается, наши террористы с бесшумными пистолетами каким-то боком относятся к кровавой карусели вокруг ЕАК? Протягивается такая цепочка между двумя делами, что не только не радует, но и сильно удручает. Вон на Белякове лица нет.

Лезть в высоты большой политики не хотелось вообще. Я заточен на борьбу с террористами, бандитами и шпионами. Высшие слои атмосферы хороши для тех, кто с детства приучен там витать. Остальным часто воздуха не хватает, да так, что можно задохнуться насмерть. И тут этот чертов отпечаток пальца. И ведь никуда не денешься — тянуть эту ниточку придется. Тем более других у нас нет.

— Златковский, — покачал головой начальник. — Даже с того света покоя нам не даешь, сволочь!

— Вы что-то знаете по его делу, чего я не знаю? — прищурился я.

— Знаю, что тебе это знать незачем, — начальник хлопнул ладонью по столу, подводя черту — разговор на эту тему закончен. — И вот еще что, Шипов. Будь поосторожнее. Мы только что ступили на минное поле…

Глава 17

«Поезд идет на Восток» — кинолента 1947 года, которая должна была стать событием. Фильмов выходило мало, так что каждый новый был значимой вехой в культурной жизни страны. И перед выходом на экраны министр кинематографии Большаков лично возил новую ленту на просмотр к Вождю на Ближнюю дачу.

Фильм задуман был как легкий, музыкальный, но получился нудный и бестолковый. В шикарном поезде едет куча народа и трепятся, хвалят наше чудесное бытие, поют песенки и ничем за душу не цепляют. Отсмотрев половину и будучи совсем не впечатленный повествованием, Сталин осведомился, кивнув на экран:

— А это что за остановка?

Министр кинематографии понятия не имел, что это за станция, но бодро сообщил:

— Новосибирск!

— Тут я и сойду, — сказал Сталин и вышел из зала.

Но все равно фильм прошел широко, и актеры стали узнаваемы. Одну из центральных ролей в фильме сыграла набиравшая популярность Надежда Калюжная, которая сидела сейчас напротив меня в моем кабинете на Лубянке. Это была мать предводителя «Истинных коммунистов».

Наши сотрудники уже допрашивали ее, а заодно произвели дома обыск. Ничего интересного не нашли, ничего важного не узнали. Я принял решение передопросить актрису.

Ожидал увидеть убитую горем женщину, потерявшую сына, которого воспитывала без мужа. Реальность оказалась несколько иной.

Моложавая, величественная, державшаяся как герцогиня, она была воплощением советских стандартов красоты последнего времени — немножко округлое лицо, кудряшки, не хлипкое, но и не полное телосложение. И высокомерные повадки тщеславной и не слишком умной дамы, по случаю схватившей бога за бороду.

Странно как-то она воспринимала произошедшие события и гибель сына. Кажется, ей вообще было не до этого. Скорбное выражение лица, но в глубине глаз равнодушие. Похоже, ее больше заботило скорое завершение съемок нового фильма на киностудии «Мосфильм», где она играла одну из главных ролей.

Ну что же, артисты — они такие: живут заемными эмоциями, примеряя на себя чужие чувства и чужую мудрость, а своих часто не имеют.

Журналисту это тоже в какой-то мере передалось — нарциссизм и полное отсутствие сопереживания. Мать и сын стоили друг друга.

Калюжная сразу ультимативным тоном заявила, что к делам сына, какими бы они ни были, никакого отношения не имеет. О его жизни ничего не знает. Его связями не интересовалась, поскольку он, неблагодарный, отдалился от нее уже в детстве. Хотя, как мне подумалось, скорее всего, она сама просто не приближала его, но это неважно.

Антисоветская деятельность ее дитятки? На этом вопросе она смутилась. А потом взорвалась:

— Какая, право, чепуха! Сын был образцовым комсомольцем и общественником, уже стал известным журналистом и всегда безоговорочно разделял коммунистические идеи. Был даже слишком увлечен ими. Слишком! Во вред личной жизни!

Тут же она прикусила язык, поняв, что сболтнула лишнего. Сейчас, кажется, актриса больше была озабочена, не выпрут ли ее со съемок из-за этой истории.

— А вы видели у него книгу Полесского «Союз Справедливости 16»? — поинтересовался я.

Он отвела на миг глаза и пожала плечами.

— У него было много книг. Он был начитанный мальчик. Это семейное.

— Издание 1929 года. Он об этой книге в статье в «Комсомольской правде» писал.

Актриса скривилась, как от зубной боли:

— Легкомысленная статья. Я говорила, что вряд ли содействуют карьере такие пустышки. Но он был увлечен.

— Так была книга у него?

— Была. Нашел ее на антресолях. Досталась от деда, любителя собирать книги. Он всю жизнь проработал в типографиях. В последнее время был заместителем директора типографии «Коммунист». В трудные времена наиболее ценные книги из его собрания пришлось отдать букинистам. Остался всякий хлам. Как эта книжечка в картонной дешевой обложке. Лев же твердил, что это культурное и научное событие. И находились глупцы, вторили ему.

— Что за глупцы? — напрягся я.

— Да заходил тут один. Представлялся букинистом. А по мне, просто праздный бездельник.

Ух ты! Значит, этой несчастной книжкой интересовались. Букинист.

— Как его звали?

— Да не помню. Вроде бы представился Антоном Антоновичем. Или Анатолием Анатольевичем. Нет, все же Антоном Антоновичем… Я с ним и не общалась. Видела один раз — заходил к сыну. Поговорил со мной пять минут. Предлагал деньги за книгу.

— Большие?

— Да неважно. Лева уже оттащил ее куда-то. Он вообще любил делать глупости. — Она задумалась. — Тысячу рублей. Вроде бы и неплохо, пригодились бы. При этом дал бы и больше, но…

Тут она вспомнила о своей роли, достала платок и театрально оросила его слезами. Да уж, над драматическими сценами ей еще поработать надо — неубедительно как-то.

— Как он выглядел? — спросил я. — Можете описать?

— Да обычный. Усредненный — рост, вес. Уже за пятьдесят лет. Видно, что мужчина с воспитанием и вкусом к одежде. В очках темных. Снял как-то их. И знаете, что меня удивило. Глаза у него разные — черный и синий. А так — обычный скучный обыватель. Не орел.

Я задал еще несколько дежурных вопросов.

— Все? — спросила она снисходительно, когда я дописал протокол и протянул ей. — У меня совсем нет времени. Съемки. Театр. Творческие вечера…

— Все. Сотрудник вас проводит. Если надо, мы вас вызовем еще.

— Только прошу, звоните не на работу, а по домашнему телефону, — с оттенком превосходства произнесла она.

Гордая. Ну конечно, отдельная квартира, да еще телефон — это в Москве редкость. Для этого нужно быть известной актрисой. Ну или хотя бы, как я, работником МГБ. Мне по службе телефон положен — чтобы ночами на работу вызывать.

— Позвоним обязательно, — доброжелательно и многообещающе улыбнулся я.

Хорошо, что у нее есть домашний телефон. Не мудрствуя лукаво, пользуясь тем, что мне дали все возможности, я поставил его на прослушивание. Интуиция прямо вопила — копай здесь, не прогадаешь!..

Глава 18

Они открыли стрельбу сразу, без разговоров. Первым от выстрела обреза пал инкассатор, так и не успевший схватиться за свой служебный наган. Потом пуля из револьвера настигла бухгалтера артели «Пролетарский рыболов».

Шофер «форда» выскочил из машины и упал на колени. К нему неспешно подошел Батька Агафон.

Предводитель банды имел вид незаурядный. Косая сажень в плечах, в чекистской кожанке — осталась с тех пор, когда он и правда был чекистом. Лицо не лишено благородных черт. Гладко выбритый, с бьющим на несколько метров запахом одеколона. И взор такой прищуренный, внимательный и совершенно безжалостный. От этого взора у людей ноги подкашивались — ведь от него до стрельбы порой промежуток был совсем крошечный.

— Что, жить хочешь? — улыбнулся Батька.

— Хочу! — закивал шофер.

— Ну тогда живи. И запомни. Анархия — это жизнь. А ваш большевизм — это смерть!

Да, старый анархист любил выдать сентенции перед народом. Но после этого обязательно обирал всех до ниточки. Вот и сейчас забрал увесистый кожаный баул с деньгами — выручка артели за последнее время.

Артельщики, стоявшие в стороне от конторского домика, в отчаянье не могли ничего сделать.

— Что ж ты последние деньги забираешь, ирод! — не выдержал и заорал сухонький дедок.

— Скоро денег в мире не будет! — объявил атаман.

— Так зачем они тебе?

— На победу мировой анархии.

Был уже конец двадцатых годов, и эти старые сказки про то, что анархия — мать порядка, давно потускнели. Батька Агафон же по инерции действовал так, как привык еще до революции — прикрывал глобальными мировыми идеями откровенный грабеж.

На деле разношерстная банда его состояла не только из бывших анархистов. В ней прекрасно чувствовали себя монархисты, уголовники, белые офицеры. В стаю сбились они на почве ненависти к советской власти и одновременно тяги к советской собственности.

Банда прославилась налетами на инкассаторов, финансовые учреждения и магазины. Умело рассредоточившись по окрестностям, имея своих людей везде, она действовала с начала двадцатых годов, то теряя людей и развеиваясь, то собираясь вновь.

И вот очередной налет — на рыболовецкую артель.