Валерий Шарапов – Гром над пионерским лагерем (страница 2)
Один нахал – кепка на глаза, на узкой морде платок – бросил на пол брезентовый баул, приказал:
– Наполняйте, как в аптеке, – четко, плотно и аккуратно.
Принялись перекладывать. Тут как раз Гаврилов начал ломиться в дверь, Зинаида дернулась, хотела крикнуть или хотя бы что-то сделать. Но налетчик в платке ловко дернул к себе Милу, уткнул ей под подбородок ствол пистолета – и на всякий случай еще и головой покачал: не надо!
Зинаида застыла столбом. Так все и стояли. А потом двое счастливчиков на двух ногах уковыляли навстречу новой жизни. Второй налетчик, одетый попроще и в чулке на морде, из-под которого топорщилась щетина, проследив за ними в окно, просипел:
– Ушли.
– Чрезвычайно хорошо, – одобрил первый и нежно шепнул Миле на ушко: – Вам хорошо, моя роскошная шери́?[6] – И его голос, чуть гнусавый, звучал, однако, как признание в любви за пыльной бархатной занавеской.
В другое бы время Мила согласилась, что да, неплохо, но, когда одна рука заломлена за спину, а в подбородок упирается ствол, уместнее ответить, что черт его знает.
Гад одобрил:
– Люблю дерзких, – и, отпустив, повел дулом «вальтера», – займитесь нашим делом, да поскорей, без пауз.
Женщины принялись бросать в чужой мешок чужие деньги. Колючий налетчик, что стоял на стреме, маялся и потел, а тип с манерами стоял в небрежной позе.
Странно. Творились такие черные дела, а на почте было чинно, прилично, подобающим образом пахло сургучом и чернилами, и участковый Семенов с разбитым затылком так тихо лежал в углу.
Только чулочная рожа дергалась, то и дело глядя в окно. Приятель его приструнил:
– Глаза на дело. Держи на мушке.
Чулочный пробурчал:
– Время же! Народ сейчас подвалит.
– Верно. Дамы, завершаем упаковку. – Подойдя к женщинам, он забрал мешок и передал колючему. – Засим позвольте откланяться.
Он умудрился и поклониться, и к выходу пойти, но ни взгляда, ни дула от женщин не отводил. Отвлекся лишь на миг, пытаясь повернуть ключ в закисшем замке, а тот не подчинялся. Колючий снова дернулся:
– Дай я. – И полез своими лапищами.
Вот когда оба отвлеклись на замок, Семенов успел попытаться совершить подвиг. Делая вид, что он продолжает находится в беспамятстве, участковый сумел незаметно открыть кобуру, вытянуть револьвер, успел прицелиться – и это все.
Мерзавец в платке пальнул не глядя. Оглушающе грохнуло под низким потолком. Семенов рухнул на пол. Страшно, плоско лежала на полу его голова, и из-под нее растекалась красная лужа. Теперь воняло порохом и медью крови. За окном гневно орали вороны. Колючий взвыл:
– Что за… валим!
– Пожалуй, пора. – Убийца вышел первым, затылком вперед, продолжая держать под прицелом помертвевших женщин.
Но только он вышел, а колючая харя снова торганула варежкой, повернувшись спиной, Мила метнулась к трупу, выхватила револьвер из его руки, прицелилась и выстрелила.
Плоскомордый взвизгнул:
– Князь!
Взмахнув руками, сам вывалился за порог, выронил мешок, пошел косо, собираясь упасть. Но подельник подхватил его и мешок, взвалил на плечи и бросился бежать.
Мила выскочила на порог, выдохнула, смиряя трясущиеся руки, старательно прицелилась в дергающуюся фигуру. Выстрелила она еще два раза, но обе пули ушли куда-то в сторону. Налетчики скрылись в лесу.
Стало тихо-тихо. Вороны черной рваной тучей снова опустились на лохматые сырые тополя, вновь мирно загомонили синицы. Опять начал таять под весенним солнцем выпавший с ночи снег, на котором теперь расплывалась клюквенно-красная клякса. Плакала соком раненая береза.
…Весенний лес стоял мокрый, шумный, стлался туман от снега, хлюпнула под сапогом сонная лягуха, от тропинки вильнул в сторону «ручеек» – Князь прошел по нему и уткнулся в сочную, ровнехонькую полянку, которая так и стлалась под ноги, как зеленый ковер.
Подельник, томно вися на плечах, все нудил, а Князь потянул носом – точно, пахнет болотом, тухлыми яйцами, прелью, сладковато и липко. Болота он знал, как никто, даже когда нянька-чухонка[7] на даче под Гельсингфорсом пугала пейками подколодными, чтобы не ходил по топям, он все равно лез. Правда, такие полянки всегда обходил – это погибель.
«Дурная была идея с ограблением. Нахрап, бред и шум. А теперь тащить этот мешок с костями…»
Идти было непросто, ноша дергалась и скребла по снегу кривыми ногами. Князь скинул подельника с плеч, приказал:
– Сам дальше.
Тот заныл:
– Не могу!
– Прекрасным образом можешь.
– Князь, не было такого уговора. Не договаривались… мусора-то… можно ж было… ох! Чего ты пистолет у него сразу не забрал, ведь очень просто же…
– Просто, – отозвался Князь, соображая: «Что теперь? Сейчас нагонят. Патрон на него тратить – нет, и так осталось только три. И выстрел услышат. Времени в обрез, и все до такой степени деструктивно…»
Возникла идея. Князь заботливо спросил:
– Больно?
– Спрашиваешь, – простонал тот, – прям под лопатку угодила, стерва. Аж горит все. Попить бы.
– Давай, давай, – проворковал Князь, бережно подтаскивая его поближе к полянке, – вот тут сядь, и водица рядом. А можно и клюковки.
– Клюковки! – повторил тот со щенячьим восторгом. – Она лечебная, мигом все снимет. – Тут он увял и спросил плаксиво: – Или хана мне, а?
Он жалко ухмылялся, и рот у него был несвежий, обметан белым, Князя передернуло, он отвернулся. Раненый, осознав, что помогать ему не станут, подобрался на брюхе к воде и принялся хлебать холоднющую воду.
– Во, и силенок прибавилось. Весна же, а? Такой на севере нет.
– Нет, – подтвердил Князь, прислушиваясь.
Погони пока не слыхать, но она близко. Вот вверху каркнул ворон. Прилетел, носатый, в широких неопрятных штанах, сел на корявую ветку, точно в ожидании. Раненый неловко повернулся, охнув, снова оперся на пень, принялся причитать:
– Клюковки бы, а. Вон же она, рукой подать. И полянка вот какая чистая, хорошая полянка, ни кочки.
Князь согласился:
– Ни кочки. Ровнехонькая полянка.
Тот посидел, по хамству и глупости полагая, что друг ринется ему клюковки набирать. Потом дошло, кряхтя, поднялся сам, пошел по чистой этой полянке, покрытой такой плотной густой травой, даже лужиц не видно.
Сделал шаг, другой, третий.
Почуяв, что ноги утопают, он замешкался – и тотчас ушел по колено, помедлил еще – и вот уже холодная жижа засосала выше колена. Он завопил, начал рваться – и сразу оказался плотно охвачен жижей по самую грудь. Осторожно выдохнул, тихо-тихо, сообразив наконец, что сейчас не то что кричать – дышать нельзя, так тянуло за сапоги вниз.
– Помоги…
Князь отозвался с края полянки:
– Чем же мне помочь тебе?
Он уже омыл лицо, а теперь какой-то щепкой вычищал под ногтями грязь.
Раненый торчал в трясине, умирая, – так грешников, утягиваемых чертями, изображали на соловецких фресках – рот киноварью, глаза вылезают из орбит. Князь усмехнулся: «Падший ангел Дионисия, разве без золотого фона…»
– С-сука, – прошелестел «падший», совершенно не думая о том, что тратит последнее дыхание. – Я ж за тебя…
– В огонь и воду, помню, – подтвердил Князь. – Так вот вода, как раз кстати. Теперь просто тони. – И пропел негромко: – Со святым упокой…
Обезумев, утопающий дернулся наугад – и все, его засосало. Последний вздох, поднявшись пузырем, схлопнулся в весеннем тумане.
Князь перекрестил топь, проговорил:
– Грязь к грязи. – И принялся стягивать свой сапог.
Ворон недовольно каркнул и полетел по своим поганым делам.