Валерий Шарапов – Гром над пионерским лагерем (страница 4)
– Кому это?
– А второму, который его утащил.
«Интересно. Крайне интересно» – Волин записал и обвел это слово.
Мила между тем поежилась, принялась тереть запястье.
– Разрешите?
Не дожидаясь позволения, Виктор Михайлович взял ее за руку, развернул на свет. На розовой свежей коже проступали, чернея, синяки.
– Второй вас захватил и угрожал оружием, все верно?
– Да.
– Пишу?
Мила почему-то заупрямилась:
– Ну а это не получится, что я с ним заодно?
«Однако она стала соображать куда быстрее», – отметил Волин и возразил:
– Почему же заодно?
– Так вы сами раньше говорили про это… как это. Что жертва тоже виновата.
Капитан успокоил:
– Не всегда, не волнуйся. Я тебе верю. Не вижу оснований не верить. Говори смело.
Мила, чуть хмуря белый лоб, с сомнением поддакнула:
– Да, он меня схватил и в подзубальник дуло упер.
– Это куда?
Она ткнула пальцем под челюсть.
– Записал. Продолжай.
– Ну вот, пока Иваныч ломился, так и держал.
– Так вы говорили или нет?
– Было дело. Называл «мадам», и какие-то листья падают, осень в чем-то там…
– Смертельном бреду?
– Во-во. Я еще подумала: скаженный какой-то, весна ж на дворе.
«Опять фантазии», – подумал Волин и, чуть подтрунивая, спросил:
– Так, а может, он еще и картавил?
Мила обрадовалась:
– Ну вы как будто рядом стояли! Пишите – картавил.
– Это вот так? – Волин, картавя, воспроизвел фразы из песни, содержащие звук «р».
Но Мила не согласилась с этой трактовкой:
– Нет же! Вот так. – И повторила слова, только совершенно другим образом.
Волин, вздохнув, заметил:
– Значит, гнусавил.
– Ну пусть так.
– Хорошо. Как он выглядел?
Мила немедленно набычилась и забормотала:
– Что мне за него, замуж выходить? Не всматривалась я.
– Я не сомневаюсь, – успокоил Волин, – так как выглядел?
И Мила, которая не всматривалась, вывалила, как самосвал:
– Высокий, ладный, блондин, волосы короткие, но волнистые…
Волин поднял бровь, Самохина спросила:
– Что? Из-под кепки виделись.
– Ничего, ничего. Продолжай.
– Книзу лицо узкое. Глаза не разглядела, но такие… большие. Руки – вот, – она взмахнула лапками, точно пытаясь вытянуть свои коротковатые пальцы, – как у музыканта. Одет уж очень аккуратно. И сапоги такие прекрасные.
Волин качнул рукой:
– Это последнее что означает?
– Не кирза тупоносая, а кожа, и носы острые. И начищены уж очень хорошо.
– Чистые то есть.
Мила поправила:
– Начищенные! Отдраенные! Вот у того, второго, ужасно грязные чоботы были.
Она замолчала, потому что за дверью послышались громкие разговоры, возгласы, началась какая-то возня.
Там посреди зала пылал сигнальным фонарем Яковлев. Мокрый, грязный – на галифе коркой стыл ил, сапоги в грязи, – он нежно прижимал к груди брезентовую сумку. И сам лейтенант, и сумка распространяли густейший запах сырости, тины и тухлых яиц.
Лейтенант начал было, как следует:
– Товарищ капитан, разрешите обратиться. – Но сбился и восторженно отрапортовал: – Нашли, Виктор Михайлович!
– Кого нашли, лейтенант?
– Сумку! Деньги! Ни синь пороху не тронуто!
Фокина взвизгнула, подалась вперед, чтобы броситься, выхватить драгоценную сумочку, пересчитать, перещупать, – но не посмела. Капитан сам отобрал торбу у подчиненного, унес обратно в кабинет, поставил на стол, который Фокина невесть как успела застелить газетой.
– Дверь закройте, – приказал Волин, женщина подчинилась. – Сумка та самая?
– Его, его сумка, ворюги. Брезент из вещмешков, а пряжки трофейные, немецкие.
Все пачки были свежими, чистыми, лишь некоторые чуть влажные, и одна заляпана пальцами. Похоже, на радостях кто-то из оперов схватил, скорее всего Яковлев.
Фокина чуть не стонала:
– Разрешите пересчитать?
Волин сделал успокаивающий знак, кликнул в коридор: