Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 99)

Если учитывать благочестивую, глубоко духовную натуру Анны Колтовской, проявившуюся в монашестве, то в монастырь она, скорее всего, ушла по своей воле. Когда поняла, что не сможет принести мужу ребенка, попросилась принять постриг. Эта версия имеет косвенное подтверждение: уход царицы не сопровождался никакими опалами и переменами в окружении Ивана Васильевича. Ее родственники оставались на высоких придворных должностях.

А вот дальнейшая семейная жизнь царя теряется в тумане догадок и низкопробной лжи. Пятой его женой называют Анну Васильчикову. Шестой — Василису Мелентьеву. Еще добавляют княжну Долгорукову. Англичанин Джером Горсей называет некую Наталью Булгакову (составители научных комментариев к сочинениям Горсея признали — «таковой не существовало»). Датский посол Ульфельд (чья миссия в Россию провалилась, и из-за этого рухнула его карьера), не размениваясь по мелочам, написал о гареме из 50 знатных ливонских пленниц. Клеветники породили и гаремы из родственниц казненных бояр, причем царь и его сын якобы менялись наложницами. А некоторые авторы пишут о «постоянных ночных оргиях» — настолько уверенно, будто сами по ночам напивались за царским столом и подглядывали в спальне. Хотя это свидетельствует, что данные авторы ни разу не удосужились побывать, допустим, в Александровской лободе. Иначе поняли бы, что обстановка там для «оргий» совсем не подходящая.

Увлеченно повторяют и наветы про сифилис, невзирая на то, что медицинский анализ мощей Ивана Грозного эту клевету полностью опроверг [658]. Впрочем, здесь наверняка сказывается психологическая закономерность. «Культурный» современный исследователь подсознательно проецирует на место государя самого себя. Чем бы он занимался, имея власть Ивана Грозного? Конечно же, спиртное, женщины… Возможность искать иные радости, духовные, ему просто не приходит в голову. Однако достойно ли историков повторять грязные сплетни, если они не подкреплены доказательствами и не согласуются с другой, проверенной информацией? Зачем это делать? Чтобы их труды стали более привлекательными для читатетей? Но тогда они переходят в разряд уже не научных работ, а «желтой» журналистики.

Не лучше ли обратиться к фактам? А они показывают — никакой княжны Долгорукой рядом с Иваном Грозным не было. Это позднейшая выдумка. Ни один аутентичный или просто достоверный источник ее не называет. Василиса Мелентьева упоминается в одном позднем летописце XVII в. Многие историки считают это «шуткой» — т. е. преднамеренной вставкой в текст. К тому же она названа не женой, а «женищем», сожительницей [659]. Поэтому указание Карамзина, что царь «взял только молитву для сожития с ней» абсурдно. По молитве, без венчания, совершается повторный брак. А термин «женище» никакого брака не подразумевает.

Из всего списка остается Анна Васильчикова. Она около царя действительно была, но информация о ней крайне скудна и ненадежна. Одна из новгородских летописей, очень враждебная к царю, сообщает: «И потом поял пятую царицу — Васильчкову». Австрийский посол Даниил Принц фон Бухау упомянул: «Теперь у него новая супруга — дочь какого-то боярина, одаренная, как говорят, прекраснейшей наружностью, однако большинство постоянно отрицает, что она пятая». Но имя не названо. Васильчикова не была дочерью боярина. А фон Бухау бывал в России дважды, в 1576 и 1578 г., и позже занимался русскими делами. Не исключено, что его информация относится к Марии Нагой.

Уже в XX в. был найден документ — Свадебный чин венчания Ивана Грозного и Анны Васильчиковой, относящийся предположительно к 1575 г. [660]. Но он обнаружен только в копии 1624 г. и вполне может быть подделкой. Как раз после Смуты боярские и дворянские семьи порой изготовляли фальшивки, позволяющие повысить свой статус в системе местничества. А упоминание того или иного лица в Свадебном чине царя давало его потомкам очень весомые местнические козыри. К выводу о подделке склоняет и противоречие с некоторыми фактами. Никто из рода Васильчиковых не получил высоких чинов и пожалований, как всегда бывало после бракосочетания. (Отнюдь не из-за знакомств, это считалось важной государственной заслугой — вырастить супругу царя.) И ни в каких официальных документах, летописях, Васильчикова как царица не фигурирует. Сам Иван Васильевич никогда так ее не называл.

Впрочем, и точная датировка копии Свадебного чина не установлена, историки-специалисты по эпохе Ивана Грозного А.А. Зимин и А.Л. Хорошкевич даже оговариваются, «пятый брак с Анной Васильчиковой был очень кратковременным» [661]. Потому что уже в 1576 г. у нее резко ухудшилось здоровье, она ушла в Суздальский Покровский монастырь и очень быстро умерла там. В начале января 1577 г. Иван Васильевич сделал заупокойные вклады о ней в Симонов, Новодевичий, Иосифо-Волоцкий, Троице-Сергиев монастыри. Ровно через год он послал вторичные вклады. В Троице-Сергиев монастырь оба вклада были по 300 рублей, в Иосифо-Волоцкий — по 100 рублей. Но нигде государь не именовал ее царицей. В Иосифо-Волоцком монастыре запись гласила: «По Анне по Васильчикове на вечный поминок и на корм 100 рублев», поминать ее требовалось «на всяк год генваря в 7 день».

Суммы очень значительные, и царь помнил об Анне в последующие годы. Это была не опала, не насильное изгнание. Смерть, последовавшая почти сразу после пострижения, указывает на причину — тяжелая болезнь. А в поиске непротиворечивых версий можно выдвинуть две. Либо Иван Васильевич избрал Васильчикову своей невестой, но брак почему-то откладывал — и она, не став женой, повторила судьбу Марфы Собакиной. Либо она жила с государем, не будучи супругой. Но причина смерти, с большой долей вероятности, стала такой же, как у Анастасии, Марии, Марфы. Уж очень регулярными были эти смерти для всех женщин, которые находились около него, которых он полюбил…

А невенчанные связи у Ивана Васильевича иногда были. Может быть, с той же Васильчиковой или Мелентьевой (если она вообще существовала). Он же был мужчиной совсем не старым, 45 лет, и не был извращенцем (хотя даже это ему пытались приписать, когда за границей неправильно перевели придворный чин постельничего). Царь и сам не отрицал, что порой допускал слабость, искренне приносил покаяние. В ответ на поношения Курбского писал ему в 1577 г.: «А скажешь, что я во вдовстве не терпел и чистоты не сохранил — все мы люди». И самого оппонента поддел тем же грехом: «Ты зачем поял стрелецкую жену?» [662]

Стоит подчеркнуть, что волна осуждения по поводу количества жен и «прелюбодейств» Ивана Грозного была раздута с легкой руки Карамзина в XIX в., когда нравы верхушки общества были крайне далекими от целомудрия. Эти возмущенные оценки успешно продолжили авторы XX–XXI вв., когда сожительство стало вообще «нормальным» явлениям, а мимолетные «романы» — предметом бравады. Но вспомним, когда фарисеи привели к Иисусу Христу женщину, уличенную в блуде, предлагая побить ее камнями, Господь сказал: «Кто из вас без греха, первый брось на нее камень» (Ин, 8,7). Обвинители устыдились и разошлись. У российских обвинителей, как светских, так и духовных, совести оказалось меньше, чем у фарисеев…

Но вернемся в XVI в. В Речи Посполитой возобновилась предвыборная борьба, и теперь в нее открыто вмешался турецкий султан. Прислал предупреждение: если королем станет австрийский или русский претендент, он объявит полякам войну. Правда, Селим Пьяница вскоре умер. На трон взошел его сын Мурад. Отцовского советника Иосифа Наси, которого иностранные дипломаты почтительно именовали «дон Иосиф», он от двора выгнал. Но менять отцовскую политику и заключать мир с Россией пока не спешил — оценивал ситуацию, взвешивал.

А поляки и литовцы снова спорили о кандидатах. Магнаты, зная об условиях Ивана Грозного, на этот раз не желали приглашать его. Но среди мелкой шляхты его сторонников было много. Паны очень боялись таких настроений. Опять перекрыли дороги, не пропуская в Россию посланцев шляхтичей. Между прочим, именно в ходе предвыборных кампаний Курбский писал свою «Историю о великом князе Московском». Разумеется, его совсем не устраивало, если корону получит государь, от которого он сбежал. Его сочинение стряпалось по заказу католической, антирусской партии и предназначалось отвратить избирателей от царя, поэтому туда и наливалось побольше грязи.

Но шляхта знала цену предвыборной агитации и истинное положение дел. Даже в Польше клевете Курбского не верили! Мелкие дворяне снарядили к царю своего посланца Кшиштофа Граевского, он сумел пробраться через кордоны, и 6 апреля 1575 г. Иван Васильевич принял его в Александровской Слободе. Граевский предостерег его от переговоров с магнатами, но заверил, что в Польше у него много сторонников, и предлагал установить прямые связи. А государь разобрался в технологиях предвыборных игр. Нарисовал туманные перспективы о возможном объединении России и Речи Посполитой — где-нибудь в неопределенном будущем. Но сделал и конкретные предложения, заманчивые для шляхты. В случае избрания обратить доходы от королевских и казенных земель (захваченных магнатами) на содержание войска (то есть шляхты) и другие государственные нужды. А если для дворян Речи Посполитой так важна выборность монарха, то допускал ее сохранить. Но выбирать только между потомками царя.