Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 78)
Если же от домыслов перейти к фактам, то следует устранить путаницу с тремя братьями Воротынскими. Младший, Александр, после своего освобождения служил в царских полках, в 1565 г. захворал и принял постриг в Троице-Сергиевом монастыре, умер и был там же похоронен. Вполне может быть, что Курбский, писавший за границей, по слухам, именно Александра трансформировал в замученного и отправленного в монастырь Михаила. Рейнские вина, чернослив и лимоны требовал из монастыря третий брат, Владимир. Он и остался в Кирилло-Белозерском монастыре.
А для Михаила Воротынского Федоров-Челяднин собрал 111 поручителей, и царь вызвал заключенного к себе. Не в 1565, а в 1566 г., и не пытал, а простил. Воротынский полностью признал, что «преступил» против государя, и принес дополнительную присягу. Но в его поручной записи Старицкий не фигурирует! Значит, в заговоре с ним Воротынского не подозревали. Он целовал крест «не отъехати» в Литву, Польшу, «и к папе римскому, и к Цесарю, и к королю угорскому, и к королю дацкому, и к королю свейскому, и ко всем италийским королем и ко князем, и к поморским государем», «и к турскому салтану, и к крымскому царю, и в Нагай и в иные бесерменьские государства и не ссылатися с ними ни грамотою, ни человеком» [523].
Перечислены и большинство европейских стран, и азиатские! Похоже, Иван Грозный хорошо представлял неординарную натуру Воротынского, его склонность к авантюрам, и в поручной записи постарался не оставить ему никакой лазейки, которую он мог бы использовать без нарушения крестного целования. Но после присяги государь пригласил князя обедать за своим столом. Побеседовав с ним, решил, что ему можно доверять. Назначил его казанским наместником, вернул значительную часть прежних владений: города Одоев, Чернь и Новосиль. Востановил в правах «державца» — удельного властителя. И даже выделил казенные средства на ремонт Новосиля, который без хозяина пришел в запущенное состояние. Это был «разгар» опричного террора!
К жертвам этого террора ухитрились причислить даже «первопечатника» Ивана Федорова. Дескать, когда умер его покровитель Макарий, книгопечатание объявили ересью, типографию сожгли, и Федорову пришлось бежать за границу [524]. Сюжет любопытен именно тем, что он не основан ни на каких источниках, просто высосан из пальца. Да, Федоров и его товарищ Петр Мстиславец действительно очутились в Литве. Но как и почему? Достаточно сопоставить факты. Книга Апостол была издана Федоровым уже после смерти Макария, а Часослов — в 1565 г., во время опричнины.
В 1566 г. в Москву приезжал во главе посольства православный магнат Григорий Ходкевич, вел переговоры с царем. А сразу после этого в Заблудове, в имении Ходкевича, создают типографию Федоров и Мстиславец, в 1568 г. издают там «Учительное Евангелие» патриарха Каллиста [525]. Уехать с послом печатник мог только с разрешения государя. Иван Грозный выступал покровителем Православия, никогда не отказывался помочь Церкви в других странах. Ну а поддержать истинную Веру в Литве, где ее теснили и католики, и протестанты, было особенно важно. Отсюда следует единственная непротиворечивая версия — Ходкевич попросил от лица православных выделить специалистов-печатников, и царь отпустил с ним Федорова и его товарища.
Мнимое их обвинение в «ереси», и тем более со стороны государя — полная чепуха. Типография в России продолжала действовать и без Федорова. В ней трудились другие мастера, Никифор Тарасьев, Андроник Тимофеев Невежа, Маруша Нефедьев, Васюк Никифоров. В 1568 г. они начали печатать Псалтирь. А потом Иван Васильевич повелел перенести типографию в Александровскую Слободу, в собственную резденцию. Но и с Федоровым связь не прерывалась — например, постоянными покупателями его книг были Строгановы [526]. Неужели предприниматели, близкие к царю, стали бы заказывать духовную литературу у беглого изменника и «еретика»?
Пожалуй, стоит указать на еще одно достижение опричнины, до сих пор не замеченное историками. Она искоренила в России… пьянство. Мы уже отмечали, что прежний запрет царского отца и деда на изготовление и продажу спиртного был фактически похоронен в годы боярского правления. Иван Васильевич начал ограничивать употребление горячительных напитков постепенно. Стоглавый Собор постановил о недопустимости пьянства священнослужителей, запретил держать в монастырях «горячее вино» (водку). В 1552 г. по приказу государя Андрею Берсеневу и Хованскому «велено было им беречи крепко во всей Москве, чтоб священнический и иноческий чины в корчмы не входили, в пьянстве не упивалися, не празднословили и не лаялися» [527]. В 1555 г., вводя структуры выборного земского самоуправления, царь поставил перед ними одной из задач закрывать расплодившиеся подпольные корчмы. Людям дозволялось варить пиво только в канун праздников или на семейные торжества, для этого требовалось получить разрешение земских властей [528].
Но в городах по-прежнему действовали кабаки. Потому что страной в данный период заправляла «Избранная рада» и порядки регулировала Боярская дума. Ченслор, побывавший в России в 1553–1554 гг., отмечал большое пьянство [529]. Британский посол Дженкинсон, впервые приезжавший в нашу страну в 15571558 гг., описывал: «Когда я был там, я слышал о мужчинах и женщинах, которые пропивали в царском кабаке своих детей и все свое добро… В каждом значительном городе есть распивочная или таверна, называемая корчмой, которую царь иногда отдает на откуп, а иногда жалует на год или на два какому-нибудь князю или дворянину в награду за его заслуги. Тогда последний на весь этот срок становится господином всего города, грабя и расхищая и делая все, что ему угодно» [530]. Сделаем поправку, что в указанные годы жаловал не царь, а временщики от его лица.
И только опричнина переломила ситуацию. Итальянский купец Джиованни Тедальди, описывая порядки в 1560-х гг., указал, что продажа спиртных напитков «не дозволена самим московитам, ввиду того, что им, как слишком склонным к пьянству, от которого сам государь весьма далек, он вообще не разрешает приготовления и продажи даже пива, исключая восьми дней до и после Рождества Христова, когда пить позволено ради праздника» [531]. Подтверждает Рафаэль Барберини, приезжавший в Россию в 1565 г., он пишет о пьянстве — «обыкновенно государь строго воспрещает им это» [532].
Установленный порядок описал Михалон Литвин: «Мосхи… хотя и владеют землями, на которых растет виноград, но вина сами не пьют, а продают христианам, получая на вырученные от него деньги средства для войны… В Московии же нет шинков, и если у какого-нибудь домохозяина найдут хоть каплю вина, то весь его дом разоряется, имения конфискуются, прислуга и соседи, живущие на той же улице, наказываются, а сам (хозяин) навсегда сажается в тюрьму» [444]. Что ж, прислуга и соседи не могли не знать, что в доме гонят вино. Меры жесткие. Но с пьянством было покончено, и такое же положение сохранялось после опричнины. Иезуит Джованни Паоло Компани в 1581 г. отметил: «Пьянство среди простого народа карается самым суровым образом; законом запрещено продавать водку публично в харчевнях, что некоторым образом могло бы распространить пьянство» [533].
Глава 24
Новые успехи и новые заговоры
Войну с Литвой царь желал прекратить. Но Сигизмунд и паны упрямились, их требовалось подтолкнуть к этому. Иван Грозный применил ту же тактику, какую применяла его мать со своими воеводами. Начал строить крепости на неприятельской земле. Итальянец Руджиери, побывавший в Польше, докладывал папе римскому, что делалось это «с невероятной быстротой». Русских мастеров он уважительно именовал «инженерами», они осматривали местность, заранее на своей территории рубили бревна, подгоняли их, размечали. Потом внезавно сплавляли их по реке до намеченного места, по знакам на бревнах «в один миг соединяли», засыпали ряжи землей. «Король [польский] только еще первое известие получает о начале сооружения» — а крепости уже «оказываются столь крепки и внимательно охраняемы, что, осажденные громаднейшим королевским войском, испытывая храбрые нападения, мужественно защищаются и остаются во владениях Московита». Руджиери писал, что таких крепостей, «пока я был в Польше, он выстроил четыре» [534]. Это были Усвят, Ула, Сокол, Копие. И каждая крепость отхватывала у литовцев изрядный пограничный район.
Рухнули и надежды Сигизмунда на крымцев с турками. После поражения под Болховом султан убедился, что русские по-прежнему сильны, а польский король солгал, силясь столкнуть его с Россией. Он развернул свои полчища в другую сторону, начал войну с германским императором. В 1566 г. Сулейман выступил на Венгрию и крымской орде приказал идти с собой. В общем, литовцам было о чем призадуматься, и они направили в Москву «великих послов» во главе с гетманом Ходкевичем — говорить о мире. Стороны начали, как обычно, с «максимальных» претензий. Король запрашивал Смоленск, Чернигов, Северщину, Новгород. Царь в ответ потребовал Киев, Витебск, Минск, Волынь и другие земли, принадлежавшие его предкам. Но к такому привыкли, это значило лишь, что переговоры будут не о «вечном мире», а о перемирии. Заговорили об условиях, и паны теперь соглашались, чтобы обе державы сохранили за собой занятые земли и города в Ливонии, но при этом заключили союз против шведов, выбили их из Прибалтики и их владения поделили пополам.