Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 64)
А подозрения государя о ненадежности Ивана Бельского вскоре подтвердились. Почти сразу после начала войны с Литвой, в январе 1562 г., он был арестован за измену. В отличие от Глинского, дело не ограничивалось крамольными разговорами. Летопись сообщает, что Бельский «хотел бежати в Литву и опасную грамоту у короля взял; а с князем Иваном хотели бежать дети боярские Богдан Посников сын Губин, Иван Яковлев сын Измайлов да голова стрелецкий Митка Елсуфьев: тот ему дорогу на Белую выписывал». То есть были пересылки с Сигизмундом, от него Бельский уже получил документ для перехода линии фронта, а стрелецкий голова Елсуфьев уже выписал ему официальную подорожную в Белую, рядом с границей. Как выяснило следствие, литовцы наладили связи с Бельским через того же Елсуфьева, и он «подговаривал князя Ивана в Литву бежати» [414]. Да и Богдан Посников был не случайным лицом, его отец был одним из приближенных Адашева [415].
Переманивание Бельского стало частью целенаправленных подрывных операций Сигизмунда. В 1563 г. в тронной речи на польском сейме было объявлено — король твердо рассчитывает, что «много бояр московских, много благородных воевод, притесненных тиранством этого изверга, добровольно будут приставать к его королевской милости и переходить в его подданство со всеми своими владениями» [410]. Кстати, в рассуждениях о «тиранстве» и «изверге» стоит учесть: в данное время еще не был казнен ни один из знатных преступников. Невзирая на это, жупелы уже активно внедрялись.
А фигура Бельского в рамках таких операций была самой многообещающей! Племянник царя, первый по рангу аристократ, возглавлявший Боярскую думу! Вокруг него можно было создать «альтернативное правительство», развернуть агитацию, вызвать раскол в армии, смуту. Но накануне побега его обезвредили. Преступление было налицо, улики — беспорными. За такое отправляли на плаху. Но… дело не дошло даже до суда. Вельможи подключили митрополита, он опять выступил с «печалованием». А пятеро бояр выразили готовность взять Бельского на поруки. Государя не обрадовало их заступничество за изменника. Однако он смог выдвинуть лишь косвенные препятствия. Назначил огромный денежный залог, 10 тыс. рублей. Но инициаторы тут же собрали более ста представителей знати, согласившихся войти в состав поручителей. Им осталось сброситься по сто рублей, и сумму покрыли.
Тогда царь включил в поручную запись еще одно условие, до сих пор подобного не встречалось. Указывалось, что поручители отвечают за Бельского не только деньгами, а собственными головами. Нет, даже это не остановило заступников. Подписали без раздумий. И осознавая свою полную безопасность — разве царь стал бы казнить сто с лишним человек из княжеских и боярских родов? Уже в марте 1562 г. Бельский был освобожден, снова возглавил Боярскую думу. Но справедливо ли было казнить его сообщников, если прощен главный преступник? Царь и им смягчил приговор. Михайлова и Посникова били кнутом и отправили в тюрьму в Галич. Елсуфьеву за то, что подговорил Бельского бежать, урезали язык.
Иван Васильевич стал задумываться, как бы ослабить оппозиционную боярскую касту. Главная ее сила опиралась на обширные вотчины. Это был источник ее богатств. Вотчинник являлся полноправным «государем» в своих владениях. И хотя его лишили права казнить подданных, но строптивый холоп запросто мог сгинуть в боярском подвале. Крестьяне и слуги из поколения в поколение работали на одну семью, привыкли считать боярина персональным властителем. Воины его дружины тоже были «потомственными», их предки служили предкам хозяина, сама служба подразумевалась — лично господину, а царю — во вторую очередь.
Указом от 15 января 1562 г. Иван Васильевич ввел Земельное уложение. Отныне ярославским, суздальским, ростовским, стародубским и другим «княжатам» запрещалось продавать, менять, отдавать в приданое «вотчины их старинные». А выморочные и залезшие в долги вотчины велено было отписывать на государя. Зато право вкладывать земли в монастыри было для аристократов восстановлено [416]. Конечно, эти шаги были разве что профилактическими. Они предотвращали только дальнейшее увеличение боярских владений за счет родичей. Но даже это вызвало недовольство и сопротивление. А более серьезные меры царь провести не мог, против него поднялась бы вся Боярская дума.
Но и измены не прекращались. В июле 1562 г. Иван Васильевич находился в Можайске, и к нему приехали «черкасские» (т. е. малороссийские) казаки Михалко Кирилов и Ромашко Ворыпаев. Доложили: к королю перешел князь Вишневецкий. Впрочем, он-то был «хроническим» предателем. Соблазнившись от Сигизмунда перекинуться к русским, тоже был близок к Алексею Адашеву, совершал походы с его братом, получая щедрые награды. А планы «Избранной рады» с наступлением на Крым кружили голову авантюриста сказочными перспективами — получить отвоеванные земли, а может, вообще стать «князем крымским».
Однако эти химеры развеялись, южное направление стало второстепенным. У Вишневецкого осталось лишь маленькое Белевское княжество и роль командира небольших отрядов, выполняющих трудные, но вспомогательные задачи. Летом 1562 г. его с казачьим войском, как обычно, отправили в степь, караулить татар. Но он решил сделать обратный кульбит. Ушел в Литву, увел 300 своих казаков и переманил с собой «московского» казачьего атамана Водопьяна с отрядом из 150 человек. Хотя при этом черкасские атаманы Савва Балыкчей Черников, Михалко Алексиев, Федька Ялец, Ивашка Пирог Подолянин, Ивашка Бровка, Федийко Яковлев и с ними 400 малороссийских казаков отказались идти с изменником, вернулись «служити Государю Царю и Великому князю всеа Русии» [417].
А Вишневецкий, чтобы оправдаться перед королем за прошлое предательство, писал ему — он специально перешел к царю, чтобы «годне» послужить Сигизмунду, «справы того неприятеля выведавши» [418]. То есть вызнать секреты. Разумеется, выдал все, что знал. Король его обласкал, возвратил ему староство Каневское и Черкасское. Это было очень важно — Вишневецкий с перебежчиками подавал пример другим малороссийским казакам, чью сторону им принять в войне. И сработало, хотя только отчасти. Часть днепровских казаков удалось увлечь сражаться против русских. Но другие возвращаться под власть короля так и не пожелали. Они вспоминали Сечь на Хортице и ушли за пределы литовской территории вниз по Днепру, обосновались за порогами.
Именно они стали «запорожцами» — или Низовым войском. И они по-прежнему служили царю. Иван Грозный отнесся к ним с полным доверием. Высылал жалованье, боеприпасы, и они продолжали операции против татар. Кстати, а сам Дмитрий Вишневецкий плохо кончил. Ему подвернулась очередная авантюра. В Молдавии кипела смута, и его поманили возможностью занять там престол. Вишневецкий ринулся туда, попал в плен, был выдан туркам и принял мучительную смерть, повешенный на крюке за ребро. Но эти его злоключения России уже не касались. У нее своих проблем хватало.
Царские воеводы действовали отвратительно. В августе 1562 г. Курбского с 15-тысячным войском послали перехватить литовцев, появившихся под Невелем. Он столкнулся с 4 тыс. неприятелей, имел четырехкратное превосходство. Но вместо того чтобы решительно атаковать и смять врага, он остановился, принялся маневрировать, да так безграмотно, что сам был атакован и разбит вдребезги. Польский историк Валишевский (враждебный и к России, и к Ивану Грозному), изучая документы архивов, вынужден был признать, что это поражение было «подготовлено какими-то подозрительными сношениями» князя с литовцами [419].
А для Сигизмунда победа оказалась лучшим подарком! О ней раструбили по Литве и Польше, беспардонно преувеличив масштабы боя, потери царских войск. Объявлялось о слабости русских, полном неумении воевать. Это помогло переломить страхи шляхты, уклонявшейся от войны. Она широко стала вливаться в войска. Но Курбский наказания избежал. Доложил, что был ранен, храбро рубился. Хотя ранение, если оно действительно имело место, было пустяковым. Через пару месяцев князь уже находился в строю.
В сентябре 1562 г. последовало еще одно дело об измене — князей Михаила и Александра Воротынских. Вероятно, в данном случае толчок спровоцировало как раз Земельное уложение Ивана Васильевича. Оно лишало братьев выморочной трети Новосильско-Одоевского удельного княжества. При обсуждении нового закона в Боярской думе Воротынские не только выступали резко против, но и вели себя с крайней дерзостью, «князь Михайло Государю погрубил» [420]. Но это произошло еще в январе, и даже его хамство царь оставил без последствий. Похоже, что Воротынские накручивали себя обидами, а этим нетрудно было воспользоваться лазутчикам Сигизмунда, склоняя их к измене. Судя по содержанию крестоцеловальной записи, князья нацелились бежать в Литву [421]. Уличенные, они признали, что «проступили» против Государя [422].
У них конфисковали все владения. Старшего, Михаила, царь определил в тюрьму в Белоозере. Хотя условия назначил весьма мягкие. В заключении с ним находилась жена, им было разрешено взять 12 слуг, 12 «черных» мужиков и «жонок», на содержание от казны выделялась немалая сумма, 100 рублей в год, из Москвы им присылали шубы, кафтаны, посуду. Младшего, Александра, отправили с семьей в ссылку в Галич [423]. Но уже вскоре большая группа бояр выступила поручителями за Воротынских. Сперва взялись хлопотать за Александра, чья вина была меньше. Царь увеличил залог по сравнению с Бельским — до 15 тыс. рублей. Нет, взаимовыручка знати легко преодолела и этот «барьер». Опять присоедилилось больше ста человек, и сумма получилась посильной. Александр оказался на свободе.