Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 43)

Бояре все-таки утихомирились, вышли в Переднюю избу приносить присягу, но… не ту, которую повелел им царь! Целовали крест по той самой формуле, что озвучил Федор Адашев, — царю Ивану Васильевичу и его сыну Дмитрию Ивановичу. Подтверждали верность только на сегодняшний день, существующему государю и наследнику! После смерти царя такая присяга автоматически теряла смысл! Историки отметили еще одну загадку — при составлении духовной грамоты и крестном целовании не было митрополита. А ведь приводить бояр к присяге должен был он. Мало того, возле умирающего Ивана Васильевича не оказалось даже его духовника, благовещенского протоиерея Андрея! И.Я. Фроянов приходит к выводу: Макария и духовника бесцеремонно отстранили от Ивана Васильевича. Не пустили [288].

Мы видели, что подобное уже бывало — когда убили мать государя. А учитывая, что в Кремле находились сотни вооруженных людей Старицких, блокировать митрополита и духовника было легко. Иван Васильевич тоже умел оценивать факты. Напоминал приближенным о присяге «умереть за меня и за сына моего». Умолял, когда его не станет, спасти царевича, если даже придется бежать с ним за границу, «куда Бог укажет вам путь». Обращался к родственникам жены: «А вы, Захарьины, чего испужались? Али чаете, бояре вас пощадят? Вы от бояр первые мертвецы будете. И вы б за сына моего и за его матерь умерли, а жены моей на поругание боярам не дали!» Как видим, он отчетливо представлял последствия переворота, какая судьба ждет Анастасию и ребенка.

А бояре, принося присягу, еще и кочевряжились. Турунтай-Пронский насмехался над Владимиром Воротынским, что он сам был когда-то изменником и приводит его к кресту. Воротынский ответил сурово — что он, изменник, приводит Турунтая-Пронского к кресту, а тот, «прямой», не хочет служить своему законному государю и его наследнику. Наконец, после присяги всей Боярской думы вызвали и Владимира Старицкого. Но он совсем занесся! В этот период он даже выдал Ферапонтову монастырю грамоту «Великого князя Владимира Андреевича» «за красною печатью». Красная печать — атрибут государя [289]. Принести присягу даже по измененной формуле он отказался. Иван Васильевич сказал ему: «Ты ведаешь сам, коли не хочешь креста целовати, то на твоей душе, што ся станет, мне до того дела нет». То есть в последствиях будешь виноват ты сам.

Ближние бояре настаивали, чтобы Старицкий целовал крест. Тот кричал, что они не смеют так разговаривать с ним. Владимир Воротынский пояснил ему, что служит своим государям и за них готов не только резко говорить с князем Владимиром, но и драться с ним. Но и такого Старицкий не понял, упрямился. Тогда верные бояре заявили ему открытым текстом: «А не учнет князь креста целовати, и ему оттудова не выйти» [290]. Ему пришлось подчиниться, подписать крестоцеловальную запись — служить царю и наследнику Дмитрию, «хотети добра» им и царице Анастасии «в правду без всякие хитрости» [291].

Но когда эту грамоту понесли к матери Владимира Ефросинье, чтобы она приложила княжескую печать, хранившуюся у нее, она отказалась! Палецкий и Висковатый ходили к ней трижды, она упорствовала. Потом все же приложила печать, но пояснила: «Что то за целование, коли невольное?» [291]. Да, она порядки знала: клятва, данная под угрозой, недействительна. И боярская присяга, когда царь умрет, тоже стала бы недействительной. Но… случилось чудо. Иван Васильевич выжил. Очень медленно, но стал поправляться. Курбский писал, что он даже в июне «не зело оздравел» [292]. Господь спас? Да, несомненно, но через кого? Помог молодой здоровый организм? Или молитвы множества русских людей? Или… верные бояре, взявшие его под охрану и перекрывшие доступ во дворец Владимиру Старицкому, что-то нарушив этим, спутав карты?

Вообще, доказательства преступления были налицо: неповиновение царю, подготовка вооруженного мятежа. На законном основании можно было предать виновных суду и казнить. Нет. Иван Васильевич не желал жестокости. Он все еще стремился быть таким, как его воспитал Макарий (и Сильвестр тоже). Править миром, любовью, «милосердием согрещающим». На это настраивало и чудесное исцеление. Господь помиловал его — значит, и он обязан помиловать тех, кто согрешил перед ним. Он… простил всех мятежников. Обласкал Владимира Андреевича. Адашевых еще и повысил, Алексея пожаловал в окольничие, а его отца — в бояре. Получили повышения и некоторые другие участники бунта. Царь действовал истинно по-христиански: «И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим…»

Но… как подействовало это прощение? В болезни Иван Васильевич дал обет: если останется жив, совершить паломничество по святым местам, в Кирилло-Белозерский монастырь. Однако советники из «Избранной рады» почему-то выступили против. Ссылались и на его плохое здоровье, и на важные дела, необходимость его присутствия в Москве. Хотя одно исключало другое. Государь действительно был очень слаб. А поездка по северным монастырям была прекрасным отдыхом, позволяла окрепнуть. Ну а преступать обет вообще нельзя. Поэтому у Ивана Васильевича не возникло даже колебаний. В мае он со всей семьей отправился в путь.

Начали с Троице-Сергиева монастыря, и тут опять начались загадки. Иван Васильевич посетил Максима Грека, проживавшего там на покое. Монах с какой-то стати принялся настойчиво отговаривать его от поездки. Доводы приводил странные, далекие от логики. Дескать, если даже обещался ехать в паломничество, то «обеты таковые с разумом не согласуются». Лучше вернуться в Москву и позаботиться о вдовах и сиротах воинов, павших на Казанской войне. Доказывал, если он послушается, «здрав будеши и многолетен, со женою и отрочем» [292].

Но чем же паломничество могло помешать заботе о семьях погибших? Царя подобные доводы тоже не убедили, а другие троицкие монахи поддержали его стремление выполнить обет. Тогда Максим, почему-то не лично, а через Курбского, Адашева, протопопа Андрея и Мстиславского передал еще и страшное пророчество: если царь поедет, «ведай о сем, иже сын твой умрет и не возвратится оттуда жив. Аще же послушаешься и возвратшися, здрав будеши яко сам, то и сын твой» [292]. Государь якобы не внял его предупреждениям и поездку не прервал.

Из Троице-Сергиева монастыря он отправился в Дмитров. В Николо-Пешношском монастыре встретился с бывшим советником своего отца Вассианом Топорковым, племянником преподобного Иосифа Волоцкого. Описал их беседу только Курбский, ненавидевший Топоркова, хаявший его как «лукавого иосифлянина». Сообщил, будто государь специально хотел с ним увидеться и спросил, «како бы могл добре царствовати и великих сильных своих в поспешестве имети?». А тот будто бы посеял «зло» в царе, учил его не держать советников «мудрее себя» [293]. Этот рассказ не выдерживает критики. Иван Васильевич после встречи со старцем отнюдь не избавился от «Избранной рады». Но напомним версию, что Топорков мог быть автором послания к царю перед Стоглавым Собором — о хищничествах «сильных», ересях, «гнилых» советниках. Как раз после боярского мятежа государю было бы логично попросить его советов на указанную тему — как успешно царствовать и держать «великих сильных» в послушании?

Дальше, сев на струги, государь с семьей и свитой поплыли в Калязин, в Макарьевский монастырь, оттуда в Углич, в Покровский монастырь, потом на Белоозеро, в Кириллов монастырь. Здесь Иван Васильевич оставил жену, один совершил поездку в Ферапонтов монастырь и по окрестным пустыням, потом повернули назад. Но на обратном пути предсказание Максима Грека вдруг исполнилось. Погиб младенец Дмитрий. Историк С.Б. Вевеловский нашел в одном летописном источнике сообщение, что на Шексне, при пересадке с одного судна на другое, мамка уронила его в реку [294].

Р.Г. Скрынников, а вслед за ним Б.Н. Флоря описали, будто мамку, согласно придворному этикету, вели под руку братья царицы, сходни под ними перевернулись, и все рухнули в воду. Однако такие подробности целиком выдуманы авторами, они нигде не упоминаются. Церемониал действовал на публичных мероприятиях, выходах царской семьи в храмы и др. В быту его не соблюдали (например, когда умирал отец государя, сына просто принес на руках его дядя). И уж тем более нелепо было бы соблюдать в поездке, идти по судовым сходням толпой. Правильнее будет констатировать, что подробности нам неизвестны. А сама смерть младенца выглядит более чем подозрительной. Особенно если учитывать: перед этим погибли две дочки государя, и по крайней мере одна из них была отравлена.

Что же означали загадки этого путешествия? Почему «Избранная рада» всячески препятствовала ему? Во-первых, как будет показано ниже, входившие в нее сановники были связаны с ересью «жидовствующих». Любовь царя к монастырям старались подорвать. Она стала главной помехой к секуляризации церковной собственности и другим реформам протестантского толка. Во-вторых, маршрут был намечен через Дмитров, через Пешношский монастырь, возникла опасность встречи царя с Вассианом Топорковым. Возможно, он и сам говорил приближенным о таком желании. Для «Избранной рады» это было очень нежелательно.

С Максимом Греком были близки и Сильвестр, и Курбский. Не удивительно, что они подключили монаха к своим попыткам отвратить царя от богомолий, свести его служение Господу к обычной благотворительности (вполне по-протестантски). Что же касается «пророчеств», то здесь возможны два варианта. Либо Максим случайно узнал о готовящемся покушении на царевича и пробовал предотвратить его — но так, чтобы и своих знакомых не подставить под удар. Либо, что гораздо более вероятно, никаких «пророчеств» не было вообще. О них сообщает только один источник, Курбский. Ему ничего не стоило сочинить этот сюжет. Лишний раз обвинить царя в гибельном упрямстве, нежелании слушаться мудрых советников.