Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 45)
Мы видим, что она действительно была мудрой и деятельной женщиной — и стала еще одной советницей мужа. Через жену и ее родственников царь получал собственную информацию, независимую от «Избранной рады». Адашева и Сильвестра Иван Васильевич еще ценил, доверял им. Анастасия же приходила к выводу, что они — тайные враги царской семьи. Может быть, чисто интуитивно. Или до нее доходили какие-то слухи через родных, слуг. Но на такие сомнения жены царь пока не реагировал. Вероятно, считал их необоснованными, плодом вражды между Захарьиными и Сильвестром, начавшейся с их стычки во время боярского мятежа.
Между прочим, датировать написание Жития Петра и Февронии помогает сам текст этого произведения. Оно открывается большим предисловием, весьма необычным для агиографической литературы. Кратко излагаются основные догматы Православия, учения о Святой Троице, сотворении мира, пришествии Христа, прославлении Господа через Его святых [426]. Это становится понятным и актуальным, если Житие создавалось в 1553–1554 гг. Потому что в это время опять обнаружились жидовствующие. Ермолай-Еразм в своем предисловии очень четко, буквально по пунктам противопоставил православные взгляды утверждениям еретиков.
Впрочем, в середине XVI в. попытки расшатать Православие вообще активизировались. Всевозможные секты вовсю орудовали в Литве. Там «свободы» предоставляли им самые благоприятные возможности. Для панов и шляхты было признано право веровать так, как они сочтут нужным. Из Прибалтики пытались распространять свои учения лютеране. В научно-технической области царь и Макарий совсем не были консерваторами. Они решили устроить в России первую типографию. Обратились к датскому королю Христиану III, и летом 1552 г. от него приехал в Россию мастер-печатник Ганс Миссенгейм. Но вместе с ним король прислал Библию в переводе Лютера и два лютеранских катехизиса. Предлагал напечатать их огромным для того времени тиражом, несколько тысяч [303]. Однако Иван Васильевич и митрополит подошли к делу с разбором. Типография в Москве была создана, где-то в 1553–1554 гг. была издана первая русская печатная книга, узкошрифтное Евангелие [304]. Но предложения датского короля о переводах лютеранской литературы были отвергнуты.
Зато ересь открылась при дворе. В личной царской дружине служил некий Матвей Башкин. Он добился довольно высокого положения. В 1547 г. вместе с Шуйским, Адашевым, Нагим, Юрьевым выступал поручителем за князя Турунтая-Пронского после его попытки сбежать в Литву. Когда в 1550 г. формировалась «лучшая тысяча» (так и не реализованная), в нее попал и Башкин. О его статусе говорит и то, что он окормлялся в царском Благовещенском соборе. Но человеком он оказался неумным, болтливым. Весной 1553 г. стал доказывать еретические положения своему духовнику Симеону. Но и Симеон, судя по всему, сочувствовал ереси. Докладывать начальству не стал, вместо этого почему-то обратился к другому священнику того же собора — Сильвестру. Почему? Историки приходят к выводу: Симеон знал о еретических взглядах царского советника, был близок к нему. Впоследствии он объяснял Освященному Собору, что Сильвестр «тому удивихся и недоумехся и велми усомнихся в сем», сказав лишь насчет Башкина, что «слава про него носится недобрая» [305].
В этом оправдании задним числом можно усомниться — невзирая на «недобрую славу» и еретические высказывания, для Башкина все осталось без последствий. Но в мае-июне, когда царь находился в паломничестве, Башкин принес Симеону книгу Апостол, где воском были выделены многие места, и толковал их «развратно». Причем сослался на Сильвестра. Симеон отослал его к самому Сильвестру. Дескать, у него и спрашивай, а я ничего не знаю. И вот тут царский «наставник» перепугался. Глупый Башкин болтал слишком много. Над Сильвестром уже висело обвинение в ереси, об этом написал митрополиту дьяк Висковатый [305]. Царь возвращался из поездки, причем встретился с Вассианом Топорковым, который много знал о сектантах — возможно, что-то сказал и о Сильвестре. Если так, то Адашев и Курбский, сопровождавшие государя, не преминули известить сообщника.
Он решил отвести подозрения самым простым способом. А заодно вернуть расположение государя, пошатнувшееся во время мартовского мятежа. Самому сдать Башкина. Попросил у него Апостол с пометками — тот отдал. То есть Сильвестру он полностью доверял. А Сильвестр при свидетелях, в присутствии Адашева, подал на него донос царю, приложив книгу как доказательство [305]. Государь, едва вернувшись из паломничества, уезжал на Оку против крымцев, а Башкина велел взять под стражу. Допрашивать его приказал специалистам по ересям — старцам Иосифо-Волоцкого монастыря Герасиму Ленкову и Филофею Полеву, они уже участвовали в таких делах. Башкин сперва запирался, потом вдруг начал бесноваться, биться в истериках, кричать дурными голосами — и «злую свою ересь начат исповедовати» [306].
В октябре 1553 г. царь посетил Ростовский Богоявленский Авраамиев монастырь — в годовщину взятия Казани там освящали храм Богоявления. И в монастырских записях указано, что Иван Васильевич взял здесь великую реликвию. Посох. Тот самый посох, с которым мы видим Грозного на картинах. По преданию, он принадлежал преподобному Авраамию. А ему был вручен святым Евангелистом Иоанном Богословом, который явился по его молитвам, и Авраамий сокрушил этим посохом бесовских идолов в Ростовской земле [307]. Вероятно, и царь взял его, чтобы укрепиться для схватки с ересью. (Существует и другая версия, что он взял посох в предыдущее посещение монастыря, укрепляясь для сокрушения Казани.) Известно, что при подготовке к суду государь читал труд Иосифа Волоцкого «Просветитель», его перечитывал и Макарий, использовал на Соборе. Сохранилась записка Сарского епископа (ранее он был игуменом Иосифо-Волоцкого монастыря) Нифонта, что он сейчас не может прислать в монастырь имевшуюся у него книгу «Просветитель», поскольку «митрополит ея емлет и чтет, да и Царь князь Великий ея имал и чел» [308].
Освященный Собор состоялся осенью 1553 г. Судьей выступал сам царь, лично допрашивал обвиняемых, начал их «испытывати премудре». «Они ж, видевше благочестиваго царя, крепко поборающе о благочестии и убояшесь». А доказательства, всплывшие на следствии и суде, подтверждали, что речь шла именно о ереси «жидовствующих». Подсудимые отвергали Святые Таинства, Причастие, покаяние, поклонение иконам, называя их «идолами». Называли Евангелие и Апостол, как и жития святых, «баснословием». Отрицали Церковь, Божественность Самого Христа. Башкин написал молитву только Богу-Отцу, без Сына и Святого Духа, уважал Ветхий Завет, но не Новый — как иудеи [309].
Он сказал, что его вовлекли в ересь выходцы из Литвы, аптекарь Матюшка и Андрюшка Сутеев, выдал ряд сообщников — дворян Ивана и Григория Бороздиных-Борисовых, монахов Иоасафа Белобаева, Порфирия, Шаха и др. Но можно отметить: Башкин назвал только рядовых еретиков. Попытка выставить основателями кружка Матюшку и Андрюшку Сутеева, списать ересь сугубо на заграничные влияния, выглядит преднамеренным маневром. Секта уже давно действовала в России, пустила широкие отростки. На суде это неожиданно обнаружилось. Пригласили экспертов, опытных богословов, в их числе Максима Грека и «старца» Артемия Пустынника — ведь совсем недавно он выступал на Стоглавом Соборе.
Но Максим почему-то перепугался, что он сам может оказаться среди подсудимых, и вообще не приехал. Артемий прибыл, держался независимо, показания давал уклончиво, даже старался оправдать Башкина. Но… Башкин, увидев Артемия, вдруг стал давать показания против него. Перечислил его «многия богохульныя вины, и о иконном поклонении и о причастии Тела Христова, и чево, деи, в Евангелии и Апостоле не писа и того, деи, держати не нужно, и о предании Святых Отец» [310]. «Старец» смекнул, что дело худо, и сбежал из Москвы. Но побег расценили как доказательство виновности, Артемия поймали и привезли на Собор уже в оковах.
«Старца» обличили бывший игумен Ферапонтова монастыря Нектарий, троицкий келарь Андриан Ангелов, монах Игнатий Курачов. Обнаружилось, что он выступал против борьбы с еретиками. Тех, кого казнил Иван Великий, называл сожженными невиновно. Учил, что «пети панихиды и обедни за умерших» бесполезно. Насмехался над каноном Христу и акафистом Божьей Матери — дескать, все это глупости, повторять «таки Иисусе, таки Иисусе», «радуйся да радуйся» [310]. Но стала вскрываться и какая-то важная роль Артемия в структурах еретиков. Приставы доложили, когда его вели с Собора, он встретился по дороге с другим подсудимым, Порфирием. Тот просил благословения у «старца» и спрашивал, как держаться на суде, нужно ли спорить, «стояти крепко». Артемий его наставил «наше дело рухомо, не у время, и яз молчати готов» [311]. То есть наше дело движется, но спорить сейчас не время, надо молчать. Явно подразумевались некие силы, существующие помимо них.
Да, такие силы действовали, борьба на Соборе развернулась нешуточная. Царь был судьей беспристрастным, все показания проверял. В частности, некоторые обвинения игумена Нектария отвел как недоказанные. Сектанты этим пользовались. В защиту Артемия выступали свидетелями монахи Тихон и Дорофей, сами еретики, связанные с ним. Появился еще один свидетель, суздальский архимандрит Феодорит, но епископ Суздальский Афанасий указал, что Феодорит — «давны согласник и товарищ Артемиев, негли и сам еретик есть» [312]. Сектантов взялся рьяно защищать епископ Рязанский Кассиан. Однако прямо на заседании «был поражен Богом». Видимо, в пылу споров его хватил инсульт, он лишился дара речи, у него отнялись руки и ноги, и его увезли в монастырь [313].