Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 23)

Зато хорошо известно, что Иван Васильевич был очень набожным, не пропускал ни одной церковной службы [152], дружил со святым подвижником Василием Блаженным. А юродивый с лицами не считался, открыто обличал грехи. Но самый серьезный проступок, на который он указал Ивану Васильевичу, — тот отвлекся мыслями во время Литургии. Пели Херувимскую, «всякое отложи попечение», а он задумался о строительстве загородной резиденции в Воробьеве. Государь сознался в этом, покаялся, просил прощения у Блаженного [153].

Хорошо известно и другое. В последующие годы Иван Васильевич был одним из самых образованных людей своей эпохи. Это признают все без исключения историки, даже настроенные к нему враждебно [154, 155]. Он великолепно разбирался в богословии, целыми абзацами наизусть цитировал Священное Писание (по небольшим неточностям видно, что текст не переписывался, а диктовался царем по памяти). Он отлично знал труды отцов Церкви, постановления Вселенских Соборов, четко различал и квалифицировал ереси. Но знал и работы античных философов, греко-римскую мифологию, ссылался на различные мифологические персонажи — и всегда к месту. Был знатоком отечественной и зарубежной истории, в своих трудах приводил примеры из истории древнего Вавилона, Персии, Греции, Рима, Византии, даже вандальских и готских королевств. Он досконально изучил генеалогию европейских и азиатских властителей, освоил искусство риторики, поэзии, музыки, военное дело, имел солидный багаж знаний по математике, архитектуре, медицине…

Но кто же мог дать ему столь редкое для XVI в. образование? Ни одна придворная роспись не упоминает, что у великого князя вообще были какие-то учителя. Временщики подобными вопросами не озаботились. Вероятно, в воспитании подростка участвовала его бабушка Анна Глинская — урожденная сербская княжна Якшич. Впоследствии Иван Грозный никогда не забывал об этом родстве, щедро помогал Хиландарскому монастырю на Афоне, основанному его предком по бабушкиной линии, основателем Сербского государства святым Стефаном Неманей. Но человек, способный дать Ивану Васильевичу такие фундаментальные знания, рядом с ним был только один. Макарий.

Хотя с беспутным прожиганием жизни и буйными забавами это совершенно не согласуется. Чтобы получить столь солидное образование, требовались годы кропотливой учебы. И увлеченной! Не урывками, между скачками по базарам. Есть и документальное доказательство, что подрастающий Иван Васильевич действительно корпел над книгами. В Москве перед Макарием открылись куда более широкие возможности, чем в Новгороде. Он принялся собирать рукописи по разным городам и монастырям, создавать еще более полный, Успенский свод Великих Миней, где были «все святые книги собраны и написаны, которые в Русской земле обретаются». Но такая работа еще шла, а в Новгороде была заказана копия Софийского свода, и заказчиком являлся юный государь [154].

А Шуйские, считая Макария безопасным для себя, серьезно ошиблись. Он не стал, как предшественники, искать союзников и организовывать оппозицию. Он избрал другой путь. Начал готовить из Ивана Васильевича настоящего православного государя. Но таким занятиям временщики не препятствовали. Не видели для себя угрозы в том, что великий князь просиживает за книгами. Наоборот, не путается под ногами, не мешает им править по своему разумению. Между прочим, Курбский и его последователь Карамзин не заметили, что в своей клевете допустили вопиющее противоречие. Живописуя неприглядное времяпровождение государя, они одновременно восхищались «одним из любимцев Иоанновых, Алексеем Федоровичем Адашевым, прекрасным молодым человеком, коего описывают земным Ангелом: имея нежную, чистую душу, нравы благие, разум приятный, он искал Иоанновой милости не для своих личных выгод, а для пользы отечества» [156].

О нем сохранились и летописные свидетельства: «А житие его было: всегда пост и молитва безпрестани, по одной просвире ел в день» [157]. Курбский описывал, что он «десят имел прокаженных в дому своем, тайне питающе и обмывающе их, многожды сам руками своими гной им отирающа» [158]. Адашев появился рядом с государем как раз в это время, в 1541–1542 гг. Мы уже упоминали его. Вместе со своим отцом он ездил для переговоров к турецкому султану. Ничего путного не добились и наград не удостоились. По возвращении Федор Адашев получил более чем скромный пост, «товарищем» к писцу Дашкову. А его сына Алексея кто-то помог пристроить ко двору великого князя — на одну из самых низших должностей «батожника».

Но он был из «худородных» дворян, и даже на такое назначение требовалась серьезная протекция. Чья именно, осталось неизвестным. Впоследствии Иван Грозный писал, что не знает, «каким обычаем… собака Алексей Адашов» попал ко двору [159]. Однако с нижней придворной ступенечки он очень быстро вошел в доверие и ближнее окружение великого князя. Вот и сопоставим, мог ли скромный и «ангельский» молодой человек выдвинуться в буйной компании, стать любимцем повесы? Зато для того, чтобы приблизиться к глубоко верующему и благочестивому государю, требовалось создавать именно такой имидж — подвижнический, бескорыстный, чистый.

Впрочем, еще раз следует подчеркнуть некоторые особенности. Если устройство «худородного» Адашева ко двору не могло произойти случайным образом, то его возвышение и приближение к государю — тем более. Потому что Шуйские бдительно следили за окружением Ивана Васильевича и любые посторонние влияния на него пресекали самым жестким образом. Так, в 1543 г. великому князю сумел понравиться Федор Воронцов. Государь его «любил и жаловал», приказал свободно допускать к себе. Шуйские стазу озаботились, расценили их дружбу как угрозу.

Воронцова предупредили, он не послушался. Но 9 сентября 1543 г. Иван Васильевич с митрополитом и несколькими боярами сидели за обедом, и вдруг толпой явились Шуйские и их сторонники Кубенские, Палецкий, Курлятев, Пронский, Басманов. Крича и угрожая, схватили Воронцова прямо из-за стола, с побоями вытащили прочь, намереваясь убить. Государь в ужасе плакал. Послал Макария и собственных бояр спасти любимца. Митрополит именем великого князя кое-как уговорил не убивать его, и временщики согласились, но потащили Воронцова в тюрьму. Иван Васильевич вторично отправил Макария и бояр. Молил: если уж нельзя оставить Воронцова в Москве, пусть его вышлют в Коломну. Но его делегатов клевреты Шуйских встретили бранью. Бояр «толкали в хребет», выгоняя вон. Митрополиту казначей Фома Головин изорвал мантию. Наконец, смилостивились, решили сослать Воронцова с сыном в Кострому, но заставили самого Ивана Васильевича подписать приговор [160].

В общем, показали свою силу — и строптивца наказать, и тринадцатилетнего государя припугнуть. Но эта выходка переполнила его чашу терпения. Через неделю после скандала великий князь отправился на обычное свое богомолье в Троице-Сергиев монастырь — и объявил, что хочет впервые, как его отец, поехать на охоту в Волоколамск. Против такого желания временщикам возразить было нечего. Мальчик подрастал, старался выглядеть взрослым и тянулся к традиционной забаве великих князей. Опасений это не вызвало — наверняка при Иване Васильевиче были соглядатаи Шуйских. Скорее всего, и Адашев был в их числе, ведь его сближение с государем, в отличие от Воронцова, никто не пресек. Сами узурпаторы остались в Москве, в отсутствие монарха им было даже удобнее проворачивать свои дела.

Но они просчитались. Ивана Васильевича сопровождали его дяди, Юрий и Михаил Глинские, были и другие бояре, кому засилье Шуйских уже стало поперек горла. В путешествии и на охоте было проще избегать лишних глаз и ушей, выработать план действий. В Москву вернулись в ноябре. Все оставалось вроде бы тихо. Торжественно встретили Рождество Христово. А после праздника собралась Боярская дума, и Иван Васильевич в первый раз явил себя Грозным. Вдруг прямо на заседании повелел арестовать предводителя Шуйских, псковского вора Андрея. Бояре, с которыми он сговорился, были наготове. Мгновенно схватили ошалевшего от неожиданности временщика и передали псарям. А те не довели его до тюрьмы, убили по дороге. И уже после этого, задним числом, были оглашены его вины — беззакония, насилия над людьми, убийства, грабежи.

Был ли Шуйский убит по приказу государя? Или бояр? Или сами псари отыгрались на ненавистной фигуре? Версии разных летописцев отличаются. В официальной истории царствования Ивана Грозного сказано, что он «велел поимати перваго советника… князя Андрея Шюйского и велел его передати псарям, и псари взяша и убиша его, влекуще к тюрьме». Другой источник отмечает, что его «убили… псари у Курятных ворот во дворце, повелением боярским» [161]. В любом случае, сценарий представляется многозначительным. Великий князь и поддержавшие его бояре считали себя не в силах легитимными средствами избавиться от узурпатора! Предать его суду и казнить по закону получалось невозможно или слишком опасно. Даже арестовать и конвоировать его поручили холопам-псарям! Не были уверены, что такой приказ выполнят придворные и военные. Возможно, команду псарей сформировали еще на охоте в Волоколамске. Не доверяя посторонним, чтобы до Шуйских не дошло.